Пять утра. Будильник. За окном ещё темно. Моя подруга-биолог засовывает ноги в резиновые сапоги, берёт бинокль и идёт считать птиц. Десять километров по болоту. До завтрака.
Когда она рассказывает, что работает биологом в поле, люди представляют романтику. Бабочки на лугу. Микроскоп под деревом. Я тоже так думала. Но реальность другая. Двенадцать часов в болоте по колено. Ночные учёты сов при минус пятнадцати. Летучие мыши, которые писают на руки и кусаются.
И знаете, что меня поразило больше? Не медведи, не холод, не одиночество в тайге. А бумаги. Разрешения, отчёты, этикетки на каждый образец. Настоящий враг биолога сидит не в лесу. Он сидит в кабинете.
Когда десять километров до завтрака — норма
Подруга рассказывала: подъём в четыре тридцать. К пяти нужно быть на маршруте. Птицы активны утром. Десять километров через болото, лес, склоны. Записываешь каждый вид. Бинокль, диктофон, GPS.
Дождь? Идёшь. Туман? Идёшь. Жара плюс тридцать пять? Идёшь.
На Белом море орнитологи десять лет считали куликов каждый день. Результат: численность краснозобика значительно сократилась. Данные ушли в Красную книгу. Вид получил охрану.
Ботаники работают иначе, но не легче. Пробные площадки: десять на десять метров. Описываешь каждый вид растений. Рюкзак — двадцать килограмм. В степи плюс сорок, тени нет. Комары, клещи, змеи. Восемь часов без перерыва.
В Приэльбрусье за пять лет описали тысячу двести видов. Обнаружили пятнадцать редких. Без таких описаний границы заповедников рисовали бы наугад.
Это когда природа просто не замечает тебя. Хуже, когда замечает.
Когда дом — палатка на год
Полевая станция. Домик в тайге без электричества. Ближайший посёлок — сто километров. Живёшь год. Наблюдаешь за стаей волков. Фотоловушки на деревьях. Радиоошейники на волках. Спутниковый телефон раз в неделю.
Зима: минус сорок, полярная ночь, четыре часа света. Лето: плюс тридцать, тучи комаров, медведи рядом. Одиночество. Консервы, сублимированная еда. Свежих продуктов нет месяцами.
В Сихотэ-Алине пятнадцать лет изучали дальневосточных волков. Доказали: волки регулируют популяцию оленей и кабанов. Без волков копытные перенаселяются, уничтожают леса. Экосистема рушится.
На Камчатке биологи живут в палатках у нерестовых ручьёв. Три месяца. Считают каждую рыбу, поднимающуюся на нерест: количество, размеры, возраст, икра.
Дождь двести дней в году. Медведи едят рыбу рядом с лагерем. Одежда мокрая, сушить негде. Связи нет. На реке Большая тридцать пять лет мониторят горбушу. Популяция сократилась на шестьдесят процентов. Ввели запрет на промышленный лов.
Мёртвые рыбы после нереста удобряют лес азотом и фосфором. Без лосося леса беднеют.
Но самая опасная встреча в поле — не с волком. И даже не с медведем. Сейчас объясню.
Когда ловишь амурского тигра
Мечение животных. Отлавливаешь зверя. Наркотический дротик. Устанавливаешь радиоошейник. GPS-трекер.
Главный страх — не клыки. Зверь иногда просыпается раньше, чем успеваешь отойти. Тогда решают секунды.
Десять лет мечения амурских тигров показали: животные уходят на огромные расстояния в поисках партнёров. Для выживания вида нужны экологические коридоры между заповедниками.
Десять лет генетического мониторинга подтвердили: популяция разнообразна. Вид может восстановиться.
Это хорошие новости. Плохие — впереди.
Когда медведь оказался меньшей из проблем
Подруга рассказывала про случай на Камчатке. Экспедиция шла по плану: лагерь у реки, каждый день подсчёт лосося, пробы воды. Обычная работа. Пока ночью к лагерю не пришёл медведь.
Проснулись от грохота. Зверь разгромил склад с провизией. Съел крупы, консервы, сухофрукты. Порвал мешки с продуктами, которых должно было хватить на две недели. Утром биологи нашли лагерь разорённым. Еды не осталось. До ближайшего посёлка — сто километров через тайгу.
Пришлось прерывать экспедицию. Вызывали вертолёт, эвакуировались. Три месяца подготовки, неделя работы — и всё рухнуло за одну ночь. Из-за одного голодного медведя.
Теперь биологи ставят электрозаборы вокруг лагеря. Развешивают файеры и сигнальные ракеты. Носят перцовые баллончики. Главное правило — никогда не ходить в одиночку.
Казалось бы, медведь — самое страшное в этой работе. Но нет.
Когда бумаги сильнее медведей
Перед началом полевых работ нужно десять–пятнадцать разрешений. Разрешение на исследования в заповеднике. Разрешение на отлов животных. Разрешение на наркотические препараты для усыпления. Разрешение на оружие для защиты от медведей.
Один реальный случай: получение разрешений на изучение снежного барса на Алтае заняло восемь месяцев. Полевой сезон пропущен. Исследование отложено на год. Грант не продлён. Проект закрыт.
Биолог получает грант на год–два. Если половина времени уходит на бумаги — исследование не завершается, грант не продлевается, проект закрывается.
По данным полевых биологов, тридцать–сорок процентов проектов закрываются из-за бюрократических задержек с разрешениями.
Медведь может напугать. Бюрократия — исследование прекращает.
Их имена никто не знает
Полевые биологи документируют исчезновение видов, восстанавливают популяции, спасают экосистемы. Именно их данные легли в основу запретов на вырубку лесов, ограничений на промысел, создания новых заповедников.
Они сидят в тайге при минус сорока и считают следы волков триста шестьдесят пять дней в году. Без выходных. Без Wi-Fi. Часто — без нормальной еды.
Вы слышали имя хоть одного из них?
А как думаете — смогли бы вы жить год в тайге без электричества ради науки? Или три месяца считать рыбу под дождём на Камчатке? Поделитесь мыслями, подписывайтесь на новые истории из поля.