И тут я увидела в новой съёмной квартире, – чужие цветы. Весь балкон заставлен горшками: герань, фиалки, вьюнок с белыми колокольчиками. Я подумала, что ошиблась дверью. Когда смотрела квартиру вечером на балкон не заходила.
Ключ подошёл. Квартира та самая. А цветы – нет.
Горшки стояли плотно, один к одному. Земля сухая, листья пожелтели. Но они держались. Упрямые.
Пахло землёй и чем-то сладковатым. В аптеке, где я работала восемь лет, пахло иначе – сухо, стерильно, ментолом. А тут – живое.
Я поставила сумку у порога, не раздеваясь. Пальто давило на плечи. В коридоре занесла коробки с надписями: «кухня», «книги», «ванная». Я подписала их маркером сама, два дня назад, и уже не помнила, что именно внутри. В «ванной» точно был фен. Остальное – как повезёт.
Окно на балконе было приоткрыто. От сквозняка дрожали пожелтевшие листья герани. Я прошла по комнате, половицы скрипнули – два раза, низко, как старый кот. Подошла к балконной двери и долго смотрела сквозь стекло. Считала горшки. Вышло четырнадцать. Четырнадцать маленьких жизней, и ни одной до меня нет дела.
Решила вынести всё завтра.
Звонок раздался в семь утра. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти. Невысокий, плотный, в клетчатой рубашке. Держал картонную коробку с яйцами.
– Здравствуйте. Вы новый жилец будете?
– Да. Лада.
– Аркадий Петрович. Снизу. – Он протянул коробку. – Домашние. Соседка из пригорода привозит. Берите.
Я взяла яйца. После развода отвыкла от людей, которые просто так приносят еду. Руслан в последние годы таскал только пакеты из супермаркета, и то швырял их на стол так, будто делал мне одолжение. А тут – коробка в чужих руках, тёплая снизу, будто её долго держали у груди.
Он повернулся было уходить, но застыл. Плечи напряглись, будто собирался поднять что-то тяжёлое.
– Лада, у меня к вам просьба. На балконе цветы. Не выбрасывайте их, пожалуйста.
– Это Полинин сад. Дочка моя. Уехала три года назад. Снимала эту квартиру. Прошлые жильцы присматривали, но съехали. Я бы забрал, но не могу пока...
Мне хотелось сказать, что у меня свои планы. Но я посмотрела на его руки – костяшки побелели.
– Хорошо. Пока пусть стоят.
Он выдохнул. Коротко, почти незаметно.
Лейку принёс через двадцать минут. Зелёную, пластиковую, с наклейкой – нарисованная девочка с косичками поливает подсолнух. Детская наклейка. Я поняла – лейка тоже Полинина.
Я стояла с ней посреди кухни и не знала, куда поставить. На подоконник – нелепо. Поставила на стиральную машину, в ванной. И каждый раз, заходя умыться, натыкалась взглядом на улыбающуюся девочку с косичками.
В тот вечер я долго не могла уснуть. Простыня сбивалась в ногах. Я включила ночник и смотрела вверх. Потолок был чужой – с тонкой трещинкой, похожей на реку. В нашей старой квартире, которую я оставила Руслану, потолок был ровный и белый, без истории. А тут – трещинка. Первая вещь здесь, которая показалась мне красивой.
Утром проснулась – будто забыла что-то важное. Через минуту вспомнила: не выпила вечером снотворное. Впервые за месяц. Значит, не так уж всё и плохо.
Первую неделю поливала из чувства вины. Потом – по привычке. Герань разрослась – выбросила три новых соцветия, тёмно-красных, почти бордовых. Фиалки оказались капризнее. Одна засохла; я её выкинула и два дня ходила, будто влезла без спроса в чужой шкаф.
По вечерам, после смены, я садилась на кухне и ела разогретый ужин прямо из кастрюли. Готовить для одной было странно. Раньше варила на двоих: Руслан любил плотный ужин, с мясом, с подливой. Теперь обходилась картошкой и варёным яйцом. Из тех самых, от Аркадия Петровича.
Аркадий Петрович заходил через день. На работе люди приходят за лекарствами – не за разговорами. А он разговаривал. Про двор, про соседей, про кота Барсика, которого все кормят, но никто не забирает. Про то, как третий подъезд воюет с четвёртым из-за парковки. Про бабу Катю с первого этажа, что вяжет всем носки, даже тем, кто не просит.
Однажды он принёс фотографию. Достал из кармана рубашки и положил на стол.
– Полина. Восьмой класс, школьная ярмарка. Продавала рассаду – сама вырастила. Заработала больше всех.
На фотографии – девочка с длинной тёмной косой, в фартуке, измазанном землёй. Смотрела серьёзно: «Это важное дело, не мешайте».
О Полине он рассказывал по кусочкам. Одну деталь за визит. Я собирала их, как пазл.
Полина выросла без матери – та ушла, когда девочке было шесть. Аркадий растил один, работал по сменам. Был инженером на заводе, потом завод закрыли, пошёл сторожем в школу. Там, в школьном дворе, Полина и набрала впервые земли – тайком, в пакет.
Цветы завелись, когда Полине исполнилось десять. Она принесла с улицы росток – подобрала у подъезда. Через год весь балкон зеленел.
– Она с ними разговаривала, – сказал Аркадий Петрович. – Я сначала пугался. Потом понял – ей так проще. Подруг мало. А цветы слушают и не перебивают.
После развода я тоже замолчала. Не с кем стало. А теперь поливала чужие цветы, слушала чужого отца. И мне было не одиноко.
Ночью, когда не спалось, я выходила на балкон босиком. Плитка была холодная. Горшки в темноте казались маленькими островками – и одновременно чем-то очень живым, спящим, дышащим. Я трогала листок пальцем – и он отвечал сухим шорохом.
Во дворе в такие часы всегда кто-то был. Охранник со стоянки, иногда проходила женщина с собакой – маленькой, плотной, как батон. Собака деловито обнюхивала каждый столбик. Женщина терпеливо стояла над ней. Мне это нравилось – что у кого-то есть такое терпение.
Однажды я услышала, как снизу, из окна Аркадия Петровича, тянется тихая музыка. Старая песня, – что-то про журавлей, про небо, про молодость. Я стояла на балконе, и мелодия поднималась ко мне вместе с запахом земли. Человек внизу слушает песню в три часа ночи, потому что ему плохо. И я ничего не могу с этим сделать. Могу только поливать его цветы. Значит, буду поливать.
В конце второй недели я нашла в одном из горшков бирку. Маленькую, картонную, привязанную к стеблю кактуса бечёвкой. «Генерал. Не поливать чаще раза в неделю. Серьёзный».
Я рассмеялась. Впервые за долгое время – по-настоящему. Кактус и правда смотрелся серьёзно. Толстый, приземистый, с одной длинной иглой на макушке, как антенна.
Аркадий Петрович, услышав через открытое окно, поднялся.
Я показала бирку. Он взял её, прочитал и замолчал. Сел на табурет и долго смотрел на кактус.
– У каждого есть имя. Она всем давала имена. Герань – Графиня. Фиалки – Три Сестры. Вьюнок – Бродяга.
– Почему Бродяга?
– Потому что ползёт куда хочет.
Мы посидели молча. Солнце грело, от горшков поднимался густой запах земли. Аркадий Петрович снял очки и протёр их краем рубашки. Без очков лицо стало другим – открытым, беззащитным. Я вдруг увидела: у него тонкая кожа у висков, и жилка бьётся часто-часто, будто он долго бежал вверх по лестнице.
– Аркадий Петрович. Почему Полина уехала?
Он надел очки. Медленно, аккуратно.
– Потому что я старый дурак.
Не объяснил. Встал, поблагодарил за чай, которого я ему не предлагала, и ушёл.
Я долго сидела на кухне после его ухода. Думала о Руслане. О последнем нашем разговоре – вернее, не разговоре, а перебрасывании репликами через плечо, пока он собирал вещи. «Ты скучная, Лада». Я тогда ничего не сказала. Надо было ответить: «А ты пустой». Но промолчала, как всегда. И теперь это молчание копилось во мне, как вода в подвале.
Прошла ещё неделя. Я заметила, что стала разговаривать с цветами. Не как с живыми – скорее как фармацевт с пациентами. «Генерал, тебе хватит. Графиня, листок подвял – давай обрежем. Три Сестры, вам нужен свет, переезжаете на левый край».
Аркадий Петрович рассказал: Полина училась на ландшафтного дизайнера. Закончила курсы, начала работать. Захотела уехать в большой город. Он был против.
– Я ей сказал: «Куда ты поедешь? Кому ты там нужна?» – Он замолчал. – Это самое глупое, что я говорил в жизни.
– Она обиделась?
– Она уехала на следующий день. Оставила записку: «Папа, я должна. Цветы полей».
Три года он поливал цветы, стоявшие этажом выше. Договаривался с жильцами. Первые согласились. Вторые бросили. А потом появилась я.
– Вы ей звоните?
– Каждое воскресенье. Она берёт трубку. Говорит: «Привет, пап». Спрашивает про здоровье. Потом молчим. Потом: «Ну ладно, пап, мне пора». Весь разговор – три минуты.
– Вы извинились?
Он посмотрел на меня так, будто я спросила что-то очень сложное.
– За что?
– За те слова. «Куда ты поедешь, кому ты там нужна».
Он не ответил. Но я видела – он понял.
Аптека, где я работала, была маленькая – две кассы, четыре шкафа. Пахло мятой, резиной перчаток и дешёвым освежителем «лимон». Люди приходили почти всегда с одинаковыми просьбами: от горла, от давления, от простуды. Изредка кто-то просил что-то интимное, шёпотом, глядя в сторону. Я давно перестала за них смущаться. Чаще всего я думала: за стеной аптеки – своя жизнь, которая ждёт меня после смены. Раньше там ждал Руслан. Теперь – балкон.
В тот день задумалась – и перепутала две коробочки с каплями. К счастью, заметила сразу, до того как отдать покупателю. Но руки потом тряслись до конца смены. Женя, сменщица, спросила, что со мной. Я сказала – не выспалась. Она покивала, не поверила, но не стала лезть. Это в ней и хорошо – Женя шумная, но знает, когда замолчать.
Через месяц после переезда я купила свой первый цветок. Маленькую лаванду в глиняном горшке. Поставила рядом с Генералом.
Аркадий Петрович заметил.
– Полина лаванду не выращивала. Говорила, ей нужен юг.
– Посмотрим.
Лаванда прижилась. Балкон стал пахнуть по-другому – к земляному духу примешался пряный запах. Я начала пить кофе среди горшков. Кресло не поместилось – поставила табуретку. И мне было хорошо.
По утрам, пока закипал чайник, я выходила в халате. Это стало моим ритуалом – как у Аркадия Петровича его утренняя прогулка за хлебом. У каждого – своя петля, своя тропа по одной и той же территории. Герань – потрогать. Генерала – не трогать. Фиалкам пошептать: «Держитесь, девочки». Бродяге – поправить усик, который опять пополз не туда.
Коллега Женя на работе посмотрела с подозрением:
– Ты что, подружилась с пенсионером?
– Он мой сосед.
– Лада, ты разведена три месяца. Тебе надо в клуб, а не на балкон с геранью.
Я не стала объяснять. Новый человек был не нужен. Нужно было заново научиться быть с собой.
Руслан в последний день сказал: «Ты скучная, Лада. С тобой как в аптеке – тихо и стерильно». Может, он и прав. Но стерильность – не приговор. Это просто значит, что вокруг нет ничего живого. Теперь было.
В последнее время я часто вспоминала всякие мелочи из прошлой жизни – те, что раньше проскальзывали мимо. Как Руслан не выносил запах укропа. Я перестала класть его в суп. Как я боялась заговаривать с ним по утрам – по понедельникам он просыпался тёмным, с воспалёнными глазами, и любое слово отскакивало от него, как горох от стены. Я научилась двигаться по кухне беззвучно, наливать кофе так, чтобы ложка не звякнула о кружку. Восемь лет я училась не шуметь.
Теперь шумела сколько хотела. Ходила по кухне в тапках с громким топаньем. Включала воду на полную. Напевала под нос – фальшиво, невпопад. И никто не морщился. Это оказалось огромной, неожиданной свободой – просто шуметь у себя дома.
Вспомнила, как мы с Русланом ездили однажды к его матери на дачу. Он тогда сорвал мне пион – огромный, тяжёлый, розовый – и сунул в руку с видом человека, совершившего подвиг. Я везла цветок всю обратную дорогу в электричке, и пыльца пачкала пальто. Дома поставила его в банку из-под огурцов. Через три дня он осыпался весь разом, за одно утро. Вот и вся у меня до этого была история с цветами.
Однажды вечером Аркадий Петрович пришёл бледный. Сел на кухне, долго молчал.
– Я ей позвонил. Сегодня. Не в воскресенье – в среду. Она удивилась.
– И?
– Я сказал: «Полина, прости меня. Я был неправ. Ты нужна. Везде».
Руки лежали на коленях, пальцы мелко подрагивали. Я поставила перед ним чашку чая – крепкого, как он любил, с двумя ложками сахара. Он не притронулся. Чашка остывала.
– Что она ответила?
– Ничего. Молчала. Потом: «Пап, я перезвоню». И повесила трубку.
– Это хорошо, – сказала я.
– Почему?
– Потому что она не сказала «ну ладно, мне пора». Она сказала «перезвоню». Это другое.
Он думал об этом долго. Потом встал.
– Вы, наверное, хороший фармацевт, Лада.
– При чём тут это?
– Вы умеете объяснять. Просто и понятно. Чтобы даже старый дурак понял.
Он ушёл. А я осталась сидеть и думать: мне тридцать четыре, я развелась, переехала в чужую квартиру и поливаю чужие цветы. И это, кажется, первое правильное решение за год.
Ночью я не спала. Слушала, как за стеной у соседей бубнит телевизор. Потом он выключился. Стало совсем тихо. Я представила, как Аркадий Петрович лежит внизу, в темноте, и ждёт – перезвонит Полина или нет. И мне тоже хотелось, чтобы перезвонила. Чужому человеку. По чужому поводу. Будто от этого зависело и что-то моё.
Полина перезвонила через четыре дня. Аркадий Петрович прибежал в восемь вечера, задыхаясь – поднялся по лестнице бегом.
– Она приедет! На выходных! Сказала – на два дня. Посмотреть квартиру. И цветы.
– Какую квартиру?
Он осёкся.
– Эту. Она хочет вернуться. Нашла работу. Ландшафтный дизайн – озеленение дворов.
Я сразу поняла. Полина возвращается – и ей нужно жильё. Это жильё. С её балконом, с её Генералом и Графиней.
– Аркадий Петрович, эту квартиру снимаю я.
Радость на лице сменилась растерянностью.
– Да. Конечно. Простите. Я просто обрадовался и не подумал.
Я вышла на балкон. Генерал стоял на месте. Графиня цвела. Бродяга дополз до перил. Три Сестры синели в углу.
Чужие цветы. Три месяца я за ними ходила. Разговаривала. Радовалась каждому листку. И вот они снова чужие.
Глупо ревновать к горшкам с землёй. Но внутри стянуло – коротко, тупо, под рёбрами. Я ведь уже считала этот балкон своим.
Аркадий Петрович в тот вечер долго не уходил. Сидел на табурете у окна, крутил в руках пустую чашку. Я видела – ему хочется сказать что-то важное, но он не знает как.
– Лада, – начал он наконец. – Я подумал. Если Полина вернётся, просить съехать вас не стану. Даже не просите. Договорюсь с хозяевами, сниму ей в соседнем доме – есть у меня знакомая, Ольга Борисовна, у неё пустая двушка.
– Я не просила, – тихо сказала я.
– Я знаю. Поэтому и говорю.
Он ушёл, а я долго стояла у закрытой двери. Чужой человек. Два месяца назад – совсем чужой. И вот уже переживает за меня, перебирает варианты, сговаривается с Ольгой Борисовной. Я не привыкла, чтобы обо мне беспокоились заранее. Руслан всегда спохватывался после: когда уже поздно, когда уже случилось. А тут – наперёд.
Ночью мне снилось, что я стою на перроне с четырнадцатью горшками, а Полина уводит их в электричку, один за другим. Я пыталась крикнуть: «Хотя бы Генерала оставь!» – но из горла не выходило ни звука. Утром проснулась с тяжёлой головой. И с ясной мыслью – цветы не мои. Они никогда и не были моими. Я просто пожила рядом.
Полина приехала в субботу. Я услышала голоса этажом ниже: его – громкий, сбивчивый, и её – тихий, ровный. Потом тишина. Долгая.
Через полчаса – стук в мою дверь. На пороге стояла девушка – высокая, худая, с короткой стрижкой. Ничего от той девочки с косой. Только глаза те же – серьёзные, цепкие.
Рядом – Аркадий Петрович, улыбался так, что дрожал подбородок.
– Лада, это Полина. Полина – это Лада. Она ухаживала за твоими цветами.
Полина протянула руку. Ладонь сухая и тёплая.
– Спасибо. Папа рассказывал.
– Они крепкие. Даже без полива выжили.
– Они упрямые. В меня.
Она прошла на балкон. Осмотрела горшки – быстро, цепко, профессионально. Потрогала Графиню, проверила землю у Трёх Сестёр, наклонилась к Бродяге. Увидела Генерала.
– Бирка цела.
– Я не снимала.
Полина выпрямилась. Посмотрела на лаванду.
– А это чья?
– Моя. Надеюсь, Генерал не против.
Глаза потеплели.
– Генерал никогда не против. Он же серьёзный.
Мы стояли втроём на балконе. Солнце садилось, цветы отбрасывали длинные тени. Пахло лавандой и нагретой землёй. С улицы доносился голос мальчишки, звавшего собаку, – «Рэмбо, Рэмбо, ко мне» – и где-то дальше хлопала дверь подъезда.
– Полина, – сказал Аркадий Петрович. – Я горжусь тобой. Ты уехала и справилась. Я не верил – а ты справилась.
Полина подошла к отцу и положила голову ему на плечо. Он неловко погладил её по стриженому затылку. Ладонь у него была крупная, тёмная от солнца, с синим следом старой наколки у запястья – якорёк, почти стёртый, морфлот, много лет назад.
Я отошла на кухню. Это был не мой момент. Но мне было хорошо от того, что он случился здесь, среди наших цветов.
На кухне налила воды из-под крана, выпила залпом. Руки были холодные. Я не знала, что чувствую – и это, пожалуй, было правильно. Слишком всего сразу – и чужого, и моего, и общего.
Полина сняла квартиру в соседнем доме. Когда я узнала, удивилась.
– Почему не здесь?
– Потому что цветы уже ваши. Папа сказал, вы с ними разговариваете. Значит, они ваши.
Она приходила по вторникам. Мы пили чай, она рассказывала про свои сады. Я – про аптеку. Были непохожи, но нам было легко. Полина говорила быстро, перескакивая с одного на другое, и часто смеялась – громко, от живота. У отца смех другой – короткий, как кашель. А у неё – настоящий. Наверное, мать её так же смеялась. Аркадий Петрович говорил о жене мало, только однажды обронил: «Она была лёгкая. Как воздух. Потому и улетела».
Аркадий Петрович сиял. Я видела их во дворе – он в клетчатой рубашке, она в джинсах с пятнами земли. Шли рядом и молчали. Хорошее молчание.
Однажды я пришла с работы и обнаружила около двери новый горшок. Маленький, глиняный, с запиской мелким аккуратным почерком:
«Для Лады. Это розмарин. Он пахнет, когда его трогаешь. Полина».
Я потрогала веточку. Между пальцами остался терпкий, смолистый запах. Поставила его на балкон. Генерал. Графиня. Три Сестры. Бродяга. Лаванда. И теперь – розмарин.
Я достала карандаш и подписала маленькую бирку. Привязала к горшку.
«Розмарин. Пахнет, когда трогаешь. Свой».
Снизу донёсся голос Аркадия Петровича – он звал Полину пить чай. Обычный вечер. Обычный двор. Где-то мяукнул Барсик – долгим, требовательным мявом, – и кто-то из окна крикнул: «Да иду я, иду, обжора». Жизнь, как и положено, катилась дальше – маленькими бытовыми колёсиками.
Я зашла и поставила чайник. Завтра суббота. Полью цветы, выпью кофе на табуретке и спущусь к Аркадию Петровичу за яйцами, которые мне давно не нужны, но которые я беру, потому что ему важно их отдать.
А потом позвоню маме. Не потому что надо. А потому что хочу. Мы с ней не ссорились – просто отдалились, как отходят льдины. Развод стал последним толчком: я позвонила ей сообщить, она сказала «ну вот», и мы обе замолчали. С тех пор – короткие, деловые звонки раз в месяц. Пора с этим кончать.
Потому что я больше не стерильная. Я – живая. Как цветы на балконе, который когда-то был чужим.
А теперь – мой.