Утром следующего дня я написала Черникову.
«Я согласна. Встреча с отцом — завтра. Условия — те, что вы назвали. Но я хочу кое-что добавить.»
Он ответил через четыре минуты. Четыре — не две, не сразу. Как будто намеренно не брал телефон сразу, чтобы не казаться человеком, который ждёт сообщений.
«Слушаю.»
Одно слово. Даже не вопрос.
Я набрала:
«Я рассказываю вам то, что узнаю. Но я сама решаю — что именно и в каком объёме. Никакого давления, никаких дедлайнов. И вы не лезете в мою встречу с отцом.»
Пауза. Дольше на этот раз.
«Договорились. Кроме одного.»
«Какого?»
«Дедлайн всё-таки есть. У вас две недели. После — ситуация может выйти из-под контроля. Это не давление. Это факт.»
Я смотрела на экран.
«Две недели,» — написала я наконец.
Он не ответил. Просто поставил галочку — прочитано.
Я бросила телефон на одеяло и уставилась в потолок.
Ну вот. Договорились.
Почему-то от этого не стало легче.
«Тихая гавань» оказалась именно такой, какой должна быть по названию — небольшая, тихая, с деревянными столиками и запахом кофе и корицы. Не пафосная. Районная. Из тех мест, куда ходят не для того, чтобы показаться, а просто — посидеть.
Я пришла на десять минут раньше.
Взяла столик у окна, заказала чай — кофе я сегодня не смогла бы, желудок и без того вёл себя странно — и стала ждать.
Думала, что буду нервничать. Оказалось — нет. Вернее, нервозность была, но она куда-то ушла вглубь и сидела там тихо, как будто тоже ждала.
Он вошёл ровно в три.
Я его узнала сразу — не потому что помнила, я почти не помнила, — а потому что он был похож на меня. Это было странно и неприятно одновременно: войти в кафе и увидеть что-то своё в чужом человеке. Тот же разрез глаз. Те же скулы. Даже жест — он провёл рукой по волосам, оглядываясь, — знакомый, я сама так делаю, когда нервничаю.
Пятьдесят с небольшим. Худой — не болезненно, но заметно. Аккуратная бородка с сединой. Пальто немного помятое. Выглядел как человек, который когда-то умел следить за собой, но последнее время думает о другом.
Он увидел меня.
Остановился.
Мы смотрели друг на друга секунды три — молча, через весь зал. Потом он пошёл к столику. Сел напротив. Положил руки на стол и тут же убрал их на колени.
— Ника, — сказал он.
— Игорь Михайлович, — ответила я.
Что-то в его лице дрогнуло. Он явно ожидал — пап. Или не ожидал, но хотел.
Я не собиралась давать ему это просто так.
— Ты выросла, — сказал он. Тихо, почти про себя.
— Обычно так и происходит за семнадцать лет.
Он опустил взгляд. Поднял.
— Ты злишься.
— Нет, — сказала я. — Злость предполагает, что я много думала о тебе все эти годы. Я не думала.
Ложь. Мы оба, кажется, это понимали.
Подошёл официант, Игорь заказал кофе — чёрный, без сахара. Я отметила это автоматически и разозлилась на себя за то, что отметила.
Тебе всё равно, что он пьёт.
Я смотрела на него.
— Мне нужны ответы, — сказала я. — Ты ушёл, когда мне было четыре года. Мама никогда не объясняла. Я хочу знать — почему.
Он долго молчал.
— Это сложно объяснить.
— Попробуй.
— Ника…
— Я взрослый человек, — сказала я спокойно. — Мне двадцать один год. Я учусь на юриста, я снимаю квартиру, я работаю. Ты можешь разговаривать со мной как со взрослым человеком.
Он посмотрел на меня — долго, внимательно. Снова это странное чувство, что смотришь в зеркало.
— Ты похожа на мать, — сказал он.
— Ты уходишь от ответа.
— Да. — Он взял принесённый кофе, подержал кружку в руках, не пил. — Я ушёл, потому что не мог остаться. Не потому что не хотел — потому что не мог. Были обстоятельства.
— Какие обстоятельства?
— Деловые.
Я почти засмеялась.
— Деловые обстоятельства не позволили тебе остаться с четырёхлетним ребёнком.
— Ника, это было сложнее, чем…
— Расскажи мне про «Меридиан», — сказала я.
Тишина.
Резкая, плотная. Он поставил кружку на стол — медленно, аккуратно, как будто чашка была хрупкой. Поднял взгляд.
В его глазах что-то изменилось. Пропала неловкость, пропала виноватость — и появилось что-то другое. Настороженность. Почти испуг.
— Откуда ты знаешь про «Меридиан»?
— Это важно?
— Ника. — Голос стал другим. Тише и жёстче одновременно. — Откуда?
— Слышала, — сказала я. — У тебя строительная компания. Ты соучредитель.
— Кто тебе сказал?
Я смотрела на него.
Вот это было интересно. Он не спросил как ты узнала или это правда. Он спросил — кто сказал. Сразу. Первым импульсом.
— Неважно, — ответила я.
— Ника. — Он наклонился чуть вперёд. Руки снова на столе, и я видела, что они напряжены. — Это важно. Если ты пришла сюда потому что кто-то попросил тебя прийти — мне нужно знать, кто.
Я откинулась на спинку стула.
— Ты пришёл познакомиться с дочерью, которую не видел семнадцать лет, — сказала я медленно. — И первое, что делаешь — проверяешь, не подослал ли меня кто-то.
Он молчал.
— Это многое говорит о твоей жизни, — добавила я тихо.
Игорь Соловьёв смотрел на меня. В его взгляде была усталость — настоящая, глубокая, не сегодняшняя. Такая, которая копится годами.
— Я влез в историю, — сказал он наконец. Тихо. — Давно. Думал — выберусь. Оказалось сложнее.
— Что за история?
— Не сейчас.
— Когда?
— Когда буду уверен, что тебе можно это говорить.
— Я твоя дочь, — сказала я. — Ты не можешь…
— Именно поэтому, — перебил он. — Именно поэтому — не сейчас.
Тишина.
За окном шёл мелкий дождь. Люди на улице раскрывали зонты. Внутри было тепло, пахло корицей, и я сидела напротив человека, которого не знала, и пыталась понять — что он скрывает и почему мне от этого так тревожно.
— Ты позвонил мне, — сказала я. — Сам. Значит — хотел. Зачем?
Он долго молчал.
— Потому что я не знаю, сколько у меня времени.
Я замерла.
— Что это значит?
— Это значит, — он поднял взгляд, прямо, впервые за весь разговор — что я хотел увидеть тебя. Просто увидеть. Пока ещё могу.
Тишина была другой. Совсем другой.
Я смотрела на него — на эти знакомые скулы, на усталые глаза, на руки, которые так и не смогли успокоиться за всё время разговора — и чувствовала, как что-то в груди делает очень тихое, очень болезненное движение.
Не сейчас, — сказала я себе. — Не здесь.
— Хорошо, — произнесла я наконец. Ровно. — Тогда давай встретимся ещё раз. Когда ты будешь готов говорить.
— Ника…
— Я не тороплю, — перебила я. — Но я не умею просто сидеть и пить чай с человеком, которого не знаю. Мне нужны слова. Когда будешь готов — скажи.
Он кивнул. Медленно.
Я встала, накинула куртку.
— И ещё, — добавила я, уже стоя. — Ты сказал пока ещё могу. Это про здоровье или про что-то другое?
Он смотрел на меня снизу вверх.
И не ответил.
Что само по себе было ответом.
Я шла по улице под мелким дождём и не раскрывала зонт — просто шла, подняв воротник, и думала.
Он влез в историю. Не знает, сколько у него времени. Испугался, когда я назвала «Меридиан». И не ответил на последний вопрос.
Черников был прав. Соловьёв нервничал. Очень.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Артёма — просто два слова:
«Как прошло?»
Я остановилась под козырьком какого-то магазина. Смотрела на экран. Дождь барабанил по металлу над головой.
Написала:
«Нам нужно встретиться. Завтра.»
Ответ пришёл немедленно. На этот раз — без паузы:
«В десять. Знаете, где.»
Я убрала телефон.
Знаю, где. В башне из стекла, на двадцать третьем этаже, в кабинете с видом на весь город.
Где человек с холодным взглядом и тёплым секретом в кармане будет смотреть на меня так, что хочется либо уйти, либо остаться.
Я подняла воротник повыше и пошла дальше под дождём.
Главное — помнить, зачем ты туда идёшь.
Главное — не забыть.