Малуша с того дня сама не своя ходила. Глодали молодую травницу тяжкие думы: и тревога за жизнь бабки Светаны, и муки совести перед Ведагором. Досадно ей было за чародея: столько он сил вложил в этот перстень, а дар его оказался неугоден! Ведь от сердца старался, о благом помышлял…
Сызнова подступаться к старухе с уговорами Малуша не решалась, да и разумела, что бесполезно это. Надобно было свидеться с Ведагором и воротить перстень, но как это устроить, Малуша не ведала.
Тоску ее приметил Третьяк. Однажды за утренней трапезой, когда бабки Светаны в горнице не было, он проговорил:
- Пошто суетишься всё? Сядь со мною за стол, каши отведай.
- Недосуг мне, - отозвалась Малуша. – После поспею.
- Сядь, я сказываю! – рявкнул Третьяк.
Невольно вздрогнув, травница оставила дело и подсела к столу. Муж молча подвинул ей плошку с кашей.
- Потолковать надобно, - добавил он, прожигая Малушу взглядом.
Та опустила глаза и принялась за еду, хоть кусок и не лез ей в горло.
- Через три дня отца сороковины, коли не запамятовала. Народ, стало быть, соберется. Пирогов состряпать надобно – снесем к поминальной трапезе.
- Не запамятовала я… помним мы с бабушкой…
- Авось, и баба Светана сдюжит на трапезу явиться. На погост без нее отправимся: туда, иначе как на санях, и не доберешься – замело все вокруг.
Малуша молча кивнула.
- Ты не захворала ли? – вдруг вопросил Третьяк. – Гляжу, сама не своя который день ходишь.
- Не захворала я… токмо чему ж радоваться? Отца твоего жалко… да и баба Светана, вон, здравием дюже слаба стала…
- Радоваться-то тут нечему, - согласился Третьяк, - однако охота мне, хотя бы на жену глядючи, сердце тешить. В беседах с тобою охота душу отводить, а ты ходишь, будто неживая!
Он недовольно отодвинул плошку и забросил в рот корку хлеба. Малуша взглянула на мужа:
- Не серчай, Третьяк!
- Да я покамест не серчаю. Одного токмо не пойму: когда…
Тут дверь скрипнула, и в горницу вошла бабка Светана. Третьяк, осекшись на полуслове, вестимо, порешил отложить разговор на потом. Собравшись, он хмуро проговорил:
- К братьям пойду: с кое-какой работой им подсобить надобно. Ворочусь, вестимо, нескоро.
Когда он покинул избу, старуха выждала время и обеспокоенно вопросила:
- Чегой-то стряслось тут у вас?
- Тоску он мою примечает, вот чего, - хмуро отозвалась Малуша. – Я, бабушка, тоже не деревянная! Мыслишь, охота мне притворяться всякий вечер, будто рада я ему, будто ласки мне его по́ сердцу? Да и ты мне душу тревожишь… отказываешься о себе помыслить, перстень принять не пожелала…
- Ну вот что, - строго проговорила бабка Светана, - ты мне эти глупости брось! Касаемо перстня мы с тобою все порешили. А что до остального… тебе вот о ком тревожиться надобно! Смекнула?
И травница сделала красноречивый знак. Малуша, само собой, смекала, о чем речь.
- Когда же я смогу открыться, что дитя под сердцем ношу? – прошептала она.
Старуха ненадолго задумалась, а затем проговорила:
- После сороковин ему и откроешься. Токмо не сразу, обождем еще маленько. Пущай в себя Третьяк придет. Глядишь, и весть благую воспримет с радостью!
Душа Малуши всякий раз сжималась в комок, когда она представляла себе неизбежную беседу с Третьяком. Не привыкла молодая травница неправду людям в глаза молвить; не привыкла и притворяться, скрывая истинные чувства. Одним она себя утешала: что однажды явится на свет их с Ведагором дитя, желанное дитя, и тогда жизнь переменится, обретет новый смысл. Тогда ей уже не будет дела до недовольств Третьяка и его хмурых взглядов, и незачем станет сокрушаться из-за нелю́бого мужа. Малуша чуяла: скоро судьба одарит ее бесценным сокровищем – сыном от милого сердцу человека, и ничто уже не сможет омрачить ее счастья.
В день сороковин с самого рассвета все предвещало грядущую непогоду. Над лесом сгрудились тяжелые снеговые тучи – еще немного, и, казалось, начнется метель. Малуша приметила это, когда выбегала за водой, и, воротившись в избу, воскликнула:
- Поспешать надобно, покуда снег не повалил! Эдак и со двора не высунешься!
Третьяк, пробудившись, долго сидел на лежанке, обхватив голову руками. Наконец, Малуша кликнула его трапезничать; он не отозвался.
- Ты пошто медлишь? – подивилась она, выглянув из-за занавески. – Сам же сказывал, на погост поутру надобно!
- Угу… - пробормотал он. – Умыться бы сначала: голова трещит, мочи нету.
- Занемог, что ль? – испугалась Малуша.
- Сон мне дурной был, - буркнул Третьяк. – Нынче отца сороковины, вот и мыслю я: к ху́ду, никак, это все.
- Ох-ти! – всплеснула руками бабка Светана, услыхавшая их разговор. – И чего же тебе, сынок, привиделось?
Третьяк, поглощенный своими думами, умылся, затем подсел к столу.
- Погост снился, - вздохнул он, - да три могилы. Первая – матери, другая – отца. И третья еще там была, свежая, а чья – не ведаю...
- Господь милосердный! – бабка Светана осенила себя крестом. – Нешто кого из сродников?
- А вот как тут уразуметь? – Третьяк устало потер рукой лоб. – Во сне и братьев я видал с женами, и Груньку, и Малушу… все возле могил стояли…
Старуха зажала рот рукой, а затем проговорила:
- Ну, всякое привидеться-то может! Ты не кручинься, сынок, раньше сроку: отведай каши, вот, молочка испей… глядишь, на душе и полегчает!
- Эх, где уж тут полегчать! – сокрушенно промолвил Третьяк и принялся за кашу. – Нынче еще поминальную трапезу вынести надобно. Народ соберется, Грунька слезы лить зачнет… пирогов-то довольно давеча вышло?
- Дык… мыслю, что да, - закивала бабка Светана. – Последний пирог-то Малуша сама из печи вытаскивала: я ужо задремала тогда.
- Две корзины вышло, Третьяк, - отозвалась Малуша. – Я уж поутру все уложила да чистыми полотенцами сверху покрыла: осталось токмо донести.
- Пахнет-то лакомо! – бездушно заметил тот.
- Авось, и на вкус не худо!
Малуша улыбнулась мужу, но он был занят кашей и ничего не ответил.
- Вы и впрямь поспешайте! – подгоняла молодых бабка Светана. – Покуда доберетесь, метель подымется.
Спровадив Малушу с Третьяком, травница перекрестила их на дорогу и заперла избу. Затем она проковыляла в дальний угол горницы, сыскала свое обрядовое блюдо и водрузила его на стол. Хоть и не ко времени нынче было в грядущее заглядывать, а не стерпела старуха. Порешила она проверить, в руку ли сон Третьяка-то окажется?
Накрошив в ключевую воду сухоцветов, бабка Светана прочла заговор и бросила на дно блюда небольшой нож для резьбы по дереву, что сыскала у Третьяка в коробах с добром. Покрыв воду темным платком, она спешно зашептала заветные слова…
Спустя некоторое время старуха покачнулась, сидя на лавке, и открыла глаза, которые внезапно подернулись молочной пеленой. Невидящим взором она уставилась куда-то в пустоту, а затем стянула платок с блюда и, наклонив голову, вгляделась в мутную воду.
- Ничего не разберу… туман кругом… туман… али дым? Сокрыто грядущее… сокрыто все… как же эдак…
Громкий стук в дверь избы заставил бабку Светану вздрогнуть всем телом. Она встрепенулась, беспомощно заморгала глазами и молочная пелена, затуманившая ее старческий взор, исчезла. Стук повторился. От неожиданности старуха всплеснула руками, задев обрядовое блюдо и растревожив воду.
- Ох-ти! Кто там?
Наспех покрыв блюдо черным платком, бабка Светана, ковыляя, поспешила в сени.
- Кто ж эдак немилосердно в дверь-то колотит?! О-ох! Иду, иду!
- Есть кто дома? – послышался снаружи знакомый голос.
- Ох… - бормотала травница, - Поспел, никак… чего ему надобно-то… сама виноватая… потому как грех, грех среди дня-то эдакими делами заниматься… не ко времени я… не ко времени… день на дворе, люди бродят…
Пыхтя и отдуваясь, старуха добрела до двери и с грохотом отперла ее. На пороге и впрямь показался Поспел – тот самый, что приглядывал за воротами селения.
- Ты пошто эдак ломишься-то, будто стряслось чего? – вопросила она. – Я уж прыти-то прежней не имею, дабы враз к двери подскочить!
- А заради чего ты заперлась, Светана? – подивился Поспел. – Я ужо мыслил, нету никого. Дык, кажись, ты со двора-то нынче не выходишь…
- Ну, и не выхожу, - кивнула травница. - Ступай в горницу. Нешто на пороге толковать?
Поспел, юркнув в избу, с удовольствием проскользнул в горницу и уселся на лавку поближе к печке.
- Ух! Студено нынче! – крякнул он, потирая руки. – Эка тепло тут у вас!
- Студено, - согласилась старуха. – А наши-то на погост отправились! Сороковины Гладилы нынче. Вы на трапезу-то поминальную приходите, уважьте память…
- Угу, - кивнул Поспел, - придем. Эх, жалко Гладилу… хоть и глядел бирюком, а мужик хороший был… дельный… да-а-а… сыновья его, вона, двое саней снарядили. Ладные у Гладилы сани-то: эдак и до базара домчать можно скорехонько!
- Каков уж тут базар, - буркнула бабка Светана, убирая со стола обрядовое блюдо. – Зиму бы пережить, с эдакими страстями!
Поспел проводил блюдо любопытным взглядом:
- Это ты о волках-то? Лютуют, поганцы! Я ведь всякий вечер, Светана, на воротную башню-то взбираюсь да округу обозреваю! Рыщут, рыщут, по полю да по окраинам леса, окаянные! С голодухи-то, поди, и человека порвут на раз-два! Потому нынче одному соваться-то в лес негоже – ох, негоже!
- Дык по одному никто и не хаживает, - пожала плечами травница.
Никак не могла она смекнуть, пошто Поспел к ней нагрянул.
- Ты ворота, никак, без присмотру оставил? А ежели мои явятся? Кто им отпирать-то станет?
- Не тревожься. Старуха моя там да кое-кто из мужиков с нею остался в подмогу. А я это… чего пришел-то…
- Травки, что ль, мои все вышли? – догадалась бабка Светана.
- То само собой, - шепотом проговорил Поспел, хотя услыхать их никто не мог. – А старухе моей… чего-нибудь приищи, дабы ворчала поменьше!
- Ну ты, Поспел, молвишь тоже! – усмехнулась травница. – Сварливый нрав-то травами не исцелишь!
- Ведаю, - помрачнел тот. – Собери-ка мне еще чего-нибудь, дабы крепость духа сохранить! А то порой эдакий страх пробирает… не поверишь ты словам моим, Светана, а вот боязно мне! Боязно порой бывает, хоть ты тресни!
- Чего боязно-то? – не смекнула старуха.
- Дык… следы-то волчьи я видал! Это на своем-то дворе! Крупные эдакие! И, ведаешь, чего?
- Чего?
- Видал-то я их поутру, едва рассвело. Повел старуху свою глядеть – а пропали следы-то! Исчезли, будто бы их и не было!
- Ну? – подивилась бабка Светана. – Дык… замело, поди, снегом-то.
- Не было снега в то утро!
- А не пес ли это твой наследил-то?
- Я покамест не ослеп: то волчий след был! Да не простой: огромного зверя-то! Будто вокруг избы бродил. Так-то!
- Откудова ж нынче волкам в селении взяться? Чай, частокол давно справили!
- Справить-то справили, а думается мне, тут нечисто чего-то. Ворота всякий вечер запираются накрепко! А, окромя того…
Поспел оглянулся назад, будто кто-то мог подслушать их в пустой горнице.
- Ну? Чего – окромя того? – нетерпеливо вопросила травница.
- Эх-х… мерещится порою всякое!
- Чего?
Поспел открыл было рот, но тут же захлопнул его:
- Да… чего сказывать: чертовщина какая-то! Прежде-то не было такого: жили мы спокойно, не тужили, а тут – эх… ну, пошел я! Поклон тебе за снадобья!
И, не поспела бабка Светана опомниться, как он выскочил из горницы.
Травница, крепко задумавшись, просидела некоторое время, покуда не всполошилась, что надобно подбросить дров в печь. А тут вскоре и Малуша с Третьяком явились.
Воротились молодые сами не свои: на обоих лица не было. Старуха, отринув собственные страхи и опасения, вопросила:
- Стряслось, никак, чего?
- Волки по округе рыщут, - мрачно бросил Третьяк. – На погосте следов их полно! По могилам хаживали… тьфу, окаянные! Тревожат покой мертвых, чтоб околеть им!
- Дык… зима на дворе, - постаралась сыскать оправдание бабка Светана, - потому и рыщут… а мертвым-то чего, сынок: души их ужо давным-давно в Царствии Небесном.
- Ну-ну, - хмыкнул Третьяк и наказал: – Сбирайтесь, что ли! Скоро народ к поминальной трапезе потянется.
Малуша, доселе не проронившая ни слова, отозвалась:
- Ты ступай первым, Третьяк, а мы следом двинемся. Ступай да прихвати корзины с пирогами!
Тот недовольно хмыкнул, но взял корзины и бросил с порога:
- Не мешкайте тут…
Убедившись, что муж покинул избу, Малуша бросилась к бабке Светане и горячо зашептала:
- Бабушка! Видала я его! Видала на погосте…
- Это как же? – не смекнула старуха.
- Чуяло мое сердце, что рядом он! Эдак и вышло: обернулась как-то раз ненароком, а он на краю погоста, в ельнике стоит! Насилу сдержалась я, дабы не вскрикнуть!
- Ну?! – бабка Светана вытаращила глаза. – Взаправду? Нешто и другие его приметили, али никому он не показался?
- Когда я обернулась сызнова, никого там не было… но он это приходил! Он! А я и словом перемолвиться с ним не смогла… перстень эдак при себе и ношу…
- При себе? – насупилась старуха. – Спрячь его, вона, в сундук-то!
- Нет! – глаза Малуши блеснули. – Я надеюсь свидеться с ним! Надеюсь, сызнова он явится!
- Дык как же он явится-то, ежели ворота селения накрепко заперты зимою? Разве что сквозь стены он хаживать обучен?
- Не ведаю… но ждать его буду всякий вечер! Авось, и свидимся… а может, все же примешь его дар, бабушка?
Малуша с надеждой взглянула на травницу и, вытащив из-за пазухи сверток, протянула ей.
Старуха упрямо покачала головой:
- Вороти ему это! Я тебе свое слово молвила…
Внучка ничего не ответила ей: со слезами на глазах спрятала сверток за пазуху.
- Ну, будет, будет об этом! – махнула рукой бабка Светана и принялась натягивать теплую одежу…
На поминальную трапезу народу собралось немало. Как и мыслил Третьяк, изба оказалась битком. Стол был заставлен всевозможной снедью и обрядовыми блюдами, и люди, вздыхая по Гладиле, с нескрываемой охотой уплетали сытные пироги бабки Светаны.
Малуша сидела, снедаемая тоской. Мысли о Ведагоре не давали ей покоя, и сверток с перстнем словно бы прожигал кожу за пазухой.
Искоса поглядывая на Третьяка, она приметила, что тот налегает на бражку заодно со своими братьями, чего прежде как-то не случалось. Внезапно вид захмелевшего мужа ей стал противен, и Малуша выскользнула из-за стола, дабы пойти глотнуть свежего воздуха.
- Куды-ы? – Третьяк удержал ее за запястье.
- По надобности я, - соврала травница.
Накинув теплую одежу, она выскочила на крыльцо, жадно вдыхая студеный воздух. Под вечер мороз крепчал, но небо было ясным, и на его темно-синей скатерти сверкали далекие звезды.
Двор, по счастью, пустовал, и это от души радовало Малушу. Кабы могла, она тотчас сбежала бы восвояси, но… там, в горнице, сидел ее муж и бабушка Светана, которых покидать было нельзя.
Ступая по скрипучему снегу, Малуша обошла дом. Взгляд ее упал на баню Гладилы, единожды ставшую им с Третьяком свадебным гнездышком. В ту тревожную ночь к ней явился Ведагор… Малуша, повинуясь внезапному порыву, добрела до бани, отворила дверь и нырнула в холодную тьму.
В бане было темно и тихо. Страшно вдруг стало молодой травнице. Вздрогнув, она порешила воротиться в натопленную душную избу, как вдруг дверь бани тихонько приотворилась…
Назад или Читать далее (Глава 33. Черный день)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true