Не родись красивой 206
Вспоминая последний свой приезд, Кондрат невольно снова услышал её охи, вздохи и жалобы, в которых всегда перемешивались и досада, и материнская боль, и любовь к сыновьям.
Тогда Евдокия всё сокрушалась, что сынкам её, видно, совсем не повезло. Один нашёл себе городскую, а другой и вовсе женился на барыньке, от которой ни слуху ни духу.
— А ведь могла и написать нам письмецо, — говорила тогда Евдокия. — Только что с неё взять? Барыня, она и есть барыня.
Кондрат тогда ничего не стал говорить матери про Ольгу. Да и что тут скажешь, если о некоторых вещах не то что вслух говорить нельзя — их и в голове держать страшно. Слишком многое теперь было связано с тайной, с осторожностью, с тем знанием, которое опасно даже для мысли.
Он только успокоил тогда:
— Ничего, мамань. Барыня не барыня, а Кольку нашего ждёт. Вот отслужит и приедут.
— Так-то оно так, сынок, — вздыхала Евдокия. — Да только вы женились, народу в избе должно быть больше, а у нас изба совсем пустая. Вот Полька просватается — и вовсе мы с тятькой останемся одни. Где ж такое видано?
— Так отдыхайте, мамань.
— Так это ж разве отдых, сынок? — тотчас отзывалась она. — Внуков уж хочется нянчить, а не в пустой избе сидеть.
Вспоминая тот разговор, Кондрат ещё раз посмотрел на Лёлю и на спящего у неё на руках Петю. И в груди у него шевельнулось что-то тихое, почти умилённое.
Лёля, будто почувствовав его взгляд, подняла глаза.
— Далеко ещё? — спросила она тихо, чтобы не разбудить Петю.
— Недалеко, — ответил Кондрат. — Скоро будем.
Он сказал это спокойно, ободряюще, и Лёля кивнула, крепче прижимая к себе мальчика. Кондрат видел: волнуется она не от одной только дороги. Волнение это было иным, глубже. Ей предстояло впервые войти в родительский дом мужа — в дом, о котором она уже столько слышала, который успела представить себе по его рассказам, по редким словам, по тем интонациям, с какими он вспоминал мать, отца, Полинку. И теперь эта встреча приближалась.
Кондрату хотелось успокоить её, но он знал: тут слова мало помогут. Тут только время сделает своё. Только сама встреча, сами взгляды, первое слово, первое прикосновение, первый общий обед. И потому он лишь ещё раз оглянулся, задержал на ней тёплый взгляд и едва заметно улыбнулся.
Лёля тоже чуть улыбнулась в ответ, хоть в глазах её всё ещё жила тревога.
А пролётка всё катила и катила по пыльной дороге, неся их туда, где уже топилась печь, где хлопотала Евдокия, где всё было полно ожидания, сомнений, материнских вздохов.
**
— Едут, едут! — кричала Полинка, вбегая с улицы в избу. — Мамань, едут!
И правда, почти в ту же минуту у дома остановилась пролётка. Скрипнули колёса, фыркнула лошадь, осела дорожная пыль. Всё, чего ждали с самого утра, стало явью.
Евдокия видела в окно, как Кондрат первым спрыгнул на землю. Быстро, привычно привязал лошадь, потом обернулся и подал руку молодой женщине, державшей на руках ребёнка.
— А мальчонка-то какой большой! — ахнула Евдокия.
Она не сводила глаз с гостей, всё глядела в окно, будто боялась упустить хоть малую подробность: как сын держится, как ступает на землю его жена, как прижимает к себе ребёнка, какое у неё лицо, как она одета, как смотрит кругом. Всё для Евдокии сейчас было важно.
— Пойдём, мать, на крыльцо. Чего тут по окнам-то? — крякнул Фрол.
Сказал он это с нарочитой строгостью, но сам тоже немного дрогнул.
— Роблю я что-то, — призналась Евдокия, вытирая руки о передник.
Она и сама не ожидала от себя этой робости. Вышла из дверей, подталкиваемая Фролом, и всё шептала, будто оправдываясь перед самой собой:
— Девка и правда городская... при туфлях...
Ей всё казалось важным: и это лёгкое платье, и туфли, и то, как держится молодая женщина, как сходит с пролётки, как смотрит. Всё в Лёле выдавало не деревню, а другую жизнь — городскую, более лёгкую на вид, но оттого Евдокии ещё менее понятную.
Полина уже не могла стоять спокойно. Едва только Кондрат ступил на землю, она бросилась к нему и повисла у старшего брата на шее, смеясь и тараторя что-то своё, радостное, неразборчивое.
— Это сестрица, — сказал Кондрат, оборачиваясь к жене, объясняя ей степень родства. — А вон и родители.
Петя, ещё не совсем проснувшийся, хмурился. От дороги, от жары, от нового места он и без того был не в духе, а увидев незнакомых людей, и вовсе сморщился и заплакал.
— Давай-ка мне его сюда, — сразу сказал Кондрат и подхватил мальчонку на руки. — Пойдём.
— Милости просим, — дрогнувшим голосом проговорила Евдокия, не сводя глаз с Лёли.
Кондрат, с ребёнком на руках, одобряюще заговорил.
— Мамань, знакомьтесь. Папань. Это моя жена - Лёля. А это Петька. Только он пока не в духе.
Петька и правда хныкал, уткнувшись лицом в плечо Кондрата. Тонкие пальчики вцепились в его рубаху, и от этого движения мальчик показался Евдокии сразу таким маленьким, беззащитным, что сердце у неё невольно смягчилось.
Она сделала шаг к Лёле и, всё ещё волнуясь, обняла её.
— Ну что, дочка, здравствуй. Проходи. Дом этот Кондрата, а значит, и твой дом.
Слова были простые, но дались Евдокии не сразу. Зато, когда она их выговорила, самой будто стало легче. Словно главное уже произошло: невестка переступила через порог не чужой женщиной, а своей.
В избу вошли все вместе. Внутри было жарко от натопленной печи, пахло хлебом, горячей едой, деревенским домом, в котором с утра ждали и готовились. Лёля, переступая порог, всё ещё держалась чуть сдержанно, но уже не так напряжённо. Объятие Евдокии и эти несколько слов сразу согрели её.
Полина тут же взялась веселить Петьку. Она прыгала перед ним, корчила смешные рожицы, вытягивала губы, таращила глаза, и сама же первая смеялась над своей затеей. Мальчик сперва только хныкал и жался к Кондрату, но потом всё же стал поглядывать на неё с любопытством.
— А у нас игрушек никаких нет, — сокрушённо говорила Евдокия. — Какие в деревне игрушки?
И в голосе её было уже не одно смущение, а и желание хоть чем-то угодить ребёнку, которого она ещё час назад знала только по словам сына, а теперь уже принимала душой.
За разговорами и суетой они приглядывались друг к другу, привыкали, становились ближе. Сели за стол. Пошли разговоры — сначала осторожные, потом всё свободнее. Полина то и дело встревала с вопросами, Фрол больше слушал, Евдокия хлопотала у стола, но и сама ни на миг не переставала наблюдать — за Лёлей, за сыном, за мальчиком, за тем, как они держатся вместе.
Наконец Евдокия не выдержала.
— А где же вы, дочка, сынка-то нашли? — поинтересовалась она у Лёли.
Лёля ответила просто, без тени смущения:
— Это Кондрат привёз. Из одной своей командировки. Хороший мальчик. Я его сразу полюбила.
Она говорила тихо, но в голосе её было столько ясной, тёплой правды, что на миг в избе стало совсем спокойно. Только Евдокия всё же недоверчиво поглядела сперва на неё, потом перевела взгляд на Кондрата.
— Мамань, будет тебе, — отозвался сын.
Сказал негромко, но так, что дальнейших расспросов уже не требовалось. Евдокия ничего не ответила. И спрашивать больше не стала. Не потому, что совсем успокоилась, а потому, что почувствовала: глубже сын всё равно не пустит.
На другой день, когда Кондрат вышел в сарай подсобить отцу поправить крышу, она всё же тихонько подошла к нему и сказала вполголоса:
— А сынок-то у тебя... вылитый ты. Никакой он не усыновлённый. Ну, не хочешь говорить — не надо.
И по её тону Кондрат сразу понял: мать не осуждает. Напротив. В её голосе было не осуждение, а тихое, почти тайное одобрение, и даже какая-то радость, которой она сама, может быть, ещё не успела вполне насытиться.
— Наша в нём кровь, Кондрат, — прибавила она. — А я уж сначала и правда думала, что ты чужого какого-то подобрал.
— Ну да ладно... — Кондрат обнял мать за плечи.
Только на секунду. Крепко. Сердце Евдокии замерло от скупой сыновней ласки. Внутри всё вдруг дрогнуло, потеплело, защемило. На глаза сами собой набежали слёзы. Она быстро отвернулась, не желая показывать этого.
— Молоток вон там, у отца в углу, — кивнула она, стараясь сгладить своё волнение.
Кондрат пошёл за инструментом. Фрол уже готовил доски.
— Сейчас я залезу наверх, а ты мне их подавай, — говорил он.
Работа пошла своим чередом.
Полина уже совсем подружилась и с племянником, и с Лёлей. Лёля оказалась весёлой, ласковой, без городской заносчивости, какой Евдокия втайне побаивалась.
Она с охотой мыла посуду, подступала к печи, ставила кашу, помогала, чем могла. На многое Евдокия от неё и не рассчитывала. Видела, какие у Лёльки белые руки — тонкие, не знавшие ни земли, ни тяжёлой крестьянской работы. Ну и пусть,- думала про себя мать.- Что ей земля, коли она в городе? Да ещё и учителка.
Так она сама себя успокаивала и всё поглядывала на сына. Тот был высокий, видный, красивый. Лёлька ему подходила. Нарядная, коротко стриженная, с живыми, весёлыми глазами. И чем дольше Евдокия к ней приглядывалась, тем меньше оставалось в душе прежней насторожённости.
«А может, Бог даст, всё у них и ладно будет», — надеялась она.
И всё яснее чувствовала: семья сына пришла к ней из какой-то другой жизни — неведомой, городской, совсем не такой, к какой привыкла она сама. Но, видно, жизнь эта была не хуже, а, может, и лучше деревенской. По крайней мере, в глазах у Лёльки светилось счастье. У Петьки был дом. А Кондрат рядом с ними будто стал мягче лицом и спокойнее душой. И этого одного для материнского сердца было уже немало.
Полина при любом случае оказывалась рядом с Кондратом. В этом не было ничего удивительного. Она любила старшего брата сильно, преданно, безоглядно — так, как любят в детстве и ранней юности, когда в любимом человеке видят сразу и опору, и справедливость. Но теперь к этой давней привязанности прибавился ещё и свой, особый интерес.
Дорогие читатели. От всего сердца благодарю вас за ваши отклики, за вашу мощнейшую поддержку. Для меня это очень важно. Спасибо. Судя по вашим комментариям, большинство за продолжение повести. Тогда так и будет.