Любовно-исторический роман
Глава 3. Шерсть и шёлк
Время в каменном мешке текло иначе — не минутами, а скрипом тележных колёс за окном-бойницей да криками торговок рыбой с Нового рынка, долетавшими сюда искажёнными, словно с того света. Элен сидела на охапке гнилой соломы, обхватив колени руками, и смотрела на стену напротив. За несколько часов она успела изучить каждый камень, каждую выщербину, каждый след от железных скоб, на которых когда-то, быть может, висели гобелены. Теперь здесь не было ничего, кроме сырости и плесени, проступавшей на стенах причудливыми картами неведомых континентов.
Она поправила юбку — грубое коричневое сукно, купленное у старьёвщика на улице Сен-Мартен за три ассигната. Ткань была жёсткой, колючей, пахла чужим потом и дешёвым красителем из луковой шелухи. Элен ненавидела это платье каждой клеточкой тела, помнившего прикосновения лионского шёлка и брюссельского кружева. Но сейчас эта грубая одежда была её единственной защитой — маскировкой, делавшей её невидимой в толпе парижских бедняков. Лиф был сшит наспех, без корсета (как и полагалось доброй санкюлотке), рукава болтались, а ворот был глухим, под самое горло, скрывая слишком белую кожу. На ногах — деревянные сабо, подбитые железными гвоздями, тяжёлые и неудобные. От долгой ходьбы по булыжникам на пятках вздулись мозоли, но Элен почти радовалась этой боли: она доказывала, что она ещё жива, ещё человек, а не бесплотная тень, ожидающая гильотины.
Она закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти другое платье. То, в котором она в последний раз видела мать. Небесно-голубой шёлк с серебряной вышивкой по корсажу, фижмы, расширявшие юбку до невероятной ширины, рукава в три четверти, отделанные алансонским кружевом ручной работы. Она помнила, как шуршала ткань, когда она делала реверанс перед королевой в Зеркальной галерее Версаля. Это было в вечности. В другой жизни. До того, как голодная толпа ворвалась во дворец, до того, как её отца поволокли на фонарь, до того, как запах гари стал привычнее запаха лаванды.
Лязг засова вырвал её из воспоминаний. Дверь распахнулась, и в камеру вошёл он.
Габриэль Валетт переоделся. Утренний сюртук, забрызганный грязью после инцидента с повозкой, сменился на официальный костюм представителя власти. На нём был длинный редингот из тёмно-синего сукна — почти чёрного в полумраке камеры, с высоким стоячим воротником и стальными пуговицами с выбитыми на них фригийскими колпаками. Под рединготом виднелся белый жилет из грубого пике, пожелтевший от времени и частых стирок, и простая рубаха без жабо — никаких излишеств, никаких намёков на аристократическую моду. Революция упростила костюм, сделав его функциональным и суровым, как и сама эпоха. Бриджи из той же тёмно-синей шерсти, заправленные в высокие сапоги с отворотами, довершали облик. Сапоги были начищены до блеска, но на голенищах виднелись потёртости — следы долгих переходов по парижским мостовым.
И всё же, при всей суровости костюма, Габриэль не мог до конца скрыть свою природу. Шейный платок, трижды обёрнутый вокруг ворота, был повязан с той небрежной элегантностью, на которую способен только человек, с детства привыкший следить за собой. А из кармана редингота торчал уголок белоснежного батистового платка — деталь совершенно неуместная для сурового революционера, но выдававшая в нём тоску по утерянной красоте. Элен заметила этот платок сразу. И он заметил, что она заметила.
— Любуетесь, гражданка? — он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Движение вышло нарочито небрежным, но в глазах его горел холодный, испытующий огонь. — Привыкли оценивать мужчин по качеству их белья? Аристократическая привычка. Опасная.
Элен промолчала, опустив взгляд. Она понимала: сейчас начнётся то, ради чего он пришёл. Не ради беседы об архитектуре. Не ради того странного, почти интимного мгновения, что случилось между ними утром. Он пришёл как следователь Революционного Трибунала. Как человек, в чьей власти было отправить её на эшафот одной подписью.
— Встаньте, — приказал он. Голос был резким, как удар хлыста.
Элен медленно поднялась, оправляя юбку. Движение вышло машинальным, изящным — слишком изящным для белошвейки, и она тут же пожалела о нём, увидев, как сузились его глаза.
— Подойдите к свету.
Она сделала два шага вперёд, оказываясь прямо под тусклым лучом, падавшим из оконца-бойницы. Свет лёг на её лицо, высветив бледность кожи, тонкие черты, тени под глазами. Габриэль разглядывал её с холодным вниманием анатома, препарирующего труп.
— Снимите чепец.
Элен замешкалась, и он повторил, уже с угрозой:
— Снимите. Сейчас.
Она подчинилась. Пальцы, дрожа, вытащили булавки, и грубый льняной чепец упал на солому. Волосы рассыпались по плечам — густые, пепельно-русые, с тем медным отливом, который бывает только у тех, кто поколениями не знал тяжёлого крестьянского труда. В полумраке камеры они засияли, как старая бронза.
Габриэль шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Теперь между ними было не больше ладони. Элен чувствовала жар, исходивший от его тела, и запах — терпкий, мужской: смесь табака, сырой шерсти и чего-то ещё, неуловимого, напоминавшего о нагретом солнцем камне. Он протянул руку и взял прядь её волос. Не грубо — скорее, с любопытством исследователя. Поднёс к глазам, разглядывая.
— Мягкие, — произнёс он задумчиво. — Слишком мягкие для вдовы белошвейки. Вы мыли их ромашкой, не так ли? Или лавандовым отваром. А может, у вас был целый арсенал — розовая вода, миндальное масло... У простолюдинок не бывает таких волос, гражданка. У них волосы жёсткие, как пакля, от дешёвого мыла и вечной копоти. А ваши... ваши пахнут летом.
Он отпустил прядь и отступил на шаг. Лицо его стало жёстким.
— Хватит игр. Я вызвал секретаря из секции вашего квартала. Мы проверим каждое слово в вашем свидетельстве о цивизме. Каждую дату. Каждое имя. Если вы солгали хоть в чём-то — а я уверен, что солгали, — вы отправитесь в регистр «подозрительных». А оттуда, — он кивнул в сторону окна, за которым невидимая отсюда, но вездесущая, высилась гильотина, — путь короткий.
Элен подняла на него глаза. Страх душил её, но она заставила себя говорить ровно.
— Вы так уверены, гражданин следователь, что правда на вашей стороне? Вы судите людей по качеству их волос и по тому, как они повязывают шейный платок? Вы, человек, который разбирается в готических сводах и знает имя архитектора, построившего эту камеру семьсот лет назад? Разве не вы сами несколько часов назад говорили мне о гениальности Монтрёйя?
Она ударила в его слабое место — и увидела, как дрогнул мускул на его скуле. Габриэль замер. Тишина в камере стала звенящей.
— Вы опасны, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. — Вы опаснее, чем я думал. Вы не просто аристократка. Вы умны. И вы умеете слушать. А это — самое страшное оружие.
Он резко развернулся и ударил кулаком в дверь. Раз. Другой. Третий. Не от боли — от бессилия. От того, что она была права. От того, что он не мог перестать видеть в ней не врага, а произведение искусства, случайно запертое в этом склепе.
— Завтра вас переведут в общую камеру, — бросил он, не оборачиваясь. — Там вы будете ждать допроса у гражданина Фукье-Тенвиля. Он не разбирается в архитектуре. И ему плевать на качество ваших волос. Готовьтесь.
Он распахнул дверь и вышел, даже не взглянув на неё. Засов лязгнул. Элен осталась одна.
Но в воздухе камеры ещё витал запах табака и нагретого камня. А на гнилой соломе, там, где он стоял, она заметила маленький белый прямоугольник. Его батистовый платок. Он обронил его — случайно или намеренно? Элен подняла находку и поднесла к лицу. На уголке платка, вышитая бисером, красовалась крошечная готическая роза — символ, который она слишком хорошо знала. Символ архитекторов, строивших соборы. Символ, который не мог носить простой следователь.
Она сжала платок в кулаке и закрыла глаза. Где-то наверху, в галерее Мерсье, снова заскрипели тележные колёса. Гильотина ждала.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ