Бесконечные споры о научении и генетических механизмах формирования
языковой способности человека показывают чуть ли не цеховые приоритеты:
биологи и психологи в основном склоняются к превалирующей роли среды, а
лингвисты — чем более формальные, тем в большей мере — к специфическим
наследственным механизмам.
С нарастающей активностью ищут — и «находят» — специфически человеческие гены (FOXP2, HAR1F, ASPM...).
Люди ищут свои корни. Их ищут давно, не только Дарвин [Darwin 1871], и находят весьма экзотические сюжеты:
- род Homo предлагается подразделить на Homo Sapiens и Homo Troglodytes (человек-животное) [Linnaei 1766], проводятся замечательные сравнительно-анатомические исследования обезьян и людей [Huxley 1864];
- реконструируютcя существa, которые телом — человек, умом — обезьяна (Corpore homo, intellectu simian) — Mikrocephalen или Affen-Menschen [Vogt 1867], Pithecanthropus alalus (человек неговорящий) [Häckel 1899].
Все это — предыстория нынешних споров о статусе человека на эволюционной лестнице и о том, что именно отделяет нас столь кардинально от остального мира существ, населяющих планету.
Конечно, сверхсложный и мощный мозг и обеспечиваемый им язык как средство мышления и коммуникации, способность стоить модели мира и выводить его законы, наконец, способность постигать самих себя.
ХХХ
Каким образом мог возникнуть мозг, давший человеку разум?
Рассматриваются как минимум два возможных сценария.
Согласно первому, это произошло в результате серии генетических изменений, приведших к некому «взрыву». Это серия мутаций, процесс, когда могло произойти что-то, изменившее свойство мозга, нервной системы, и оказавшееся эволюционно адаптивным. Впоследствии на эту «взрывную мутацию» могли наслаиваться иные изменения, и то, что мы видим сегодня, уже не та одна «главная» мутация, а тысячи, которые были после.
Но есть и другой серьезный сценарий, согласно которому все началось с неких изменений в адаптивности, пластичности мозга, который, попадая в несколько измененную эволюционную нишу, начинал реализовывать новые возможности: начали накапливаться генетические вариации, делающие такое развитие предпочтительным. Накапливаясь, эти вариации и привели к формированию человеческого мозга в его нынешнем виде. Этот сценарий исключает наличие начального «ключевого гена», вызвавшего толчок.
В этой связи стоит вспомнить Б. Поршнева: «Становление человека — это нарастание человеческого в обезьяньем», в том числе и нарастание способности к категориальному описанию мира).
ХХХ
С другой стороны, недавно было показано, что примерно 22 % всех видовых
отличий генетически фиксируется в «моменты» внезапных изменений, т. е.
развитие вполне может происходить «рывками», о чем и свидетельствует противопоставление градуального и точечного сценариев эволюции.
Если первый сценарий можно назвать «генетическим», то второй сценарий — эпигенетический — кстати, именно его многие генетики и эволюционисты все больше и больше начинают рассматривать в качестве основного.
Эти теории одним из первых в мире развил И. И. Шмальгаузен, считавший, что эволюция начинается вовсе не с изменений генотипа, а наоборот, — изменение фенотипа, постепенно фиксируясь, оформляется в изменение генотипа.
Возможны, разумеется, и иные взгляды на эволюцию. Вспомним в этой связи доклад Дж. Фодора «Why Pigs Don’t Have Wings», с которым он выступил в
Мерилендском университете США, и который был вскоре опубликован в The
London Review of Books и вполне отражает пафос готовящейся к печати книги об эволюции без естественного отбора (Jerry Fodor and Massimo Piattelli-Palmarini). Ответ на вопрос «Почему у свиней нет крыльев?» обсуждается со свойственными Фодору экстравагантностью и блеском, начиная с резкого «Тhe received view ever since Hume taught that ought doesn’t come from is» и далее в том же духе «What’s wrong with us is that the kind of mind we have wasn’t evolved to cope with the kind of world that we live in.... Тhat kind of mind doesn’t work very well in third millennium Lower Manhattan...».
ХХХ
Фодор согласен, что идея Дарвина о филогенезе действительно не имеет серьезных альтернатив, но скептически относится к идее естественного отбора и, соответственно, адаптации, подчеркивая необязательность жесткой связи между ними, подчеркивая, что несостоятельность роли адаптации не рушит идею филогенеза.
Главная его претензия к естественному отбору — логическая несостоятельность и, стало быть, недоказуемость, то, что он называет методологическим
трюизмом и подвергает, например таким испытаниям: «Were polar bears
selected for being white or for matching their environment?».
У свиней нет крыльев потому, что это такие животные, вот и все, заключает Фодор. У нас есть язык, потому что мы такой биологический вид. Не потому, что так удобнее жить и эффективнее было выживать в конкурентной эволюционной борьбе, ибо иначе надо объяснить, почему прекрасно выживают тысячи биологических видов, не обладающих таким совершенным механизмом. Нигде никогда не были найдены и описаны крылатые свиньи, от которых естественный отбор помог природе отказаться. Возможно, все еще впереди.
ХХХ
В этой связи вспомним Т. Дикона, согласно которому — язык «оккупировал» мозг и адаптировался к нему в гораздо большей мере, нежели мозг эволюционировал в сторону языка. Мозг и язык коэволюционируют, но главную адаптационную работу, по Дикону, делает язык.
Дети, таким образом, уже рождаются с мозгом, готовым к синтаксическим процедурам именно из-за развития языка в сторону наиболее вероятностных характеристик, что и фиксируется генетически.
Книга Дикона — одно из первых изложений гипотезы о том, что не генетические изменения лежали в основе появления языка, даже если мы их сегодня видим, а наоборот.
ХХХ
Эволюция сделала рывок, приведший к обретению мозгом способности к
вычислению, использованию рекурсивных правил и ментальных репрезентаций, создав тем самым основу для мышления и языка в человеческом смысле.
Новая «грамматическая машина», как это называет Джэкендофф, позволила наращивать языковые структуры для организации (мышление) и передачи (коммуникация) все усложняющихся концептов. А возможно — наоборот, не думаю, что мы готовы установить правильные причинно-следственные отношения. Как формулирует это Дж. Фодор, «A ‘theory of causation’ is exactly what a ‘theory of natural selection’ isn’t».
ХХХ
В результате поиска участков ДНК, где за пять миллионов лет должны были
произойти значительные изменения, которые и отделяют нас от шимпанзе,
было обнаружено 49 участков, где темпы таких изменений были существенно
выше, чем в среднем по геному, в некоторых из них в 70 раз! Был выделен ген
HAR1, кодирующий маленький участок, но содержащий сто восемнадцать различий между человеком и шимпанзе (для сравнения, между шимпанзе и птицами таких различий всего два). Это ген, который работает в коре головного мозга с седьмой по девятнадцатую неделю развития плода, когда закладываются верхние эволюционно поздно возникшие слои коры, отличающие мозг человека от мозга других приматов.
Бесспорно, что разговор о специфически человеческих генах, обеспечивших нашу эволюцию и феноменальную скорость последующего развития цивилизации, нужно вести крайне аккуратно и не ждать сенсаций. Пройдут многие годы тщательной работы и обдумывания результатов, прежде чем мы сможем (если сможем) уверенно описать генетические механизмы, сыгравшие
ключевую роль в нашей биологической эволюции. Не стоит обольщаться идей
долгожданной находки «гена разума», ибо претендентов на эту особую роль
есть не менее десяти.
К тому же сейчас становится ясно, что сами когнитивные процессы влияют на процессы генетические, что заставляет многое увидеть в совершенно новом ракурсе.
ХХХ
Антропологические определения и радиометрические оценки возраста
Homo sapiens sapiens, подтверждающиеся данными молекулярной генетики,
говорят о том, что все популяции современных людей генетически восходят к
сравнительно немногочисленной группе, локализующейся в Африке к югу от
Сахары и датирующейся 100-150 тыс. лет назад.
Выявлена значительная близость гаплогрупп митохондриальных ДНК Ближнего Востока и Европы.
Наиболее ранняя европейская гаплогруппа имеет ближневосточное происхождение, а время ее распространения в Европу оценивается в 50000 лет.
ХХХ
Вероятность множественности центров возникновения Homo sapiens считается крайне малой. Вопрос о моно- или полигенезе человеческого языка уже давно является предметом дискуссий при явном приоритете идеи моногенеза (существования «протобашенного» языка) для большинства лингвистов.
Человек современного типа уже на ранней стадии существования обладал
когнитивной системой, позволявшей ему концептуализировать пространство и
время в знаковых символах. Это вполне соотносится с обсуждаемым в последние годы «грамматическим взрывом», обеспечившим формирование психических функций, необходимых для синтаксического языка, планирования логических операций, изобретения игр на основе конвенциональных правил, обеспечившим и способность к изобразительному и музыкальному творчеству. Обсуждается и «грамматический взрыв» в языковом развитии детей, сопровождавшийся формированием основных когнитивных функций, был одним из основных компонентов процесса антропогенеза, приведшего к формированию Homo sapiens в области африканских саванн ок. 150 тыс. лет назад.
Можно предположить, что уже на ранних стадиях человек современного типа обладал «когнитивной гибкостью», синтаксическим языком, и способностью к абстрактному мышлению. Это определило эволюционные и адаптивные преимущества, обеспечившие повышение численности популяций, что вызвало широкое расселение Homo sapiens в тропической Африке и выход в муссонные области Ближнего Востока.
Уже на ранней стадии расселения сложилась адаптационная модель социума с ритуализированными социальными функциями.
Установлено, что на протяжении продолжительного времени, артефакты
мустьерского типа изготавливались как неандертальцами, так и расселяющимися группами людей современного типа, и скорее всего, что на начальном этапе современные люди копировали мустьерскую технику неандертальцев в районах их совместного обитания. Окончательное исчезновение неандертальцев с исторической арены несмотря на высокий уровень их интеллектуального и физического развития было вызвано их немногочисленностью и географической изоляцией, а значит инбридингом и распространением генетических заболеваний.
ХХХ
Несмотря на растущую мультидисциплинарность таких исследований, все
же остается не вполне осознанной необходимость проработки фундаментальных теоретических оснований для такого поиска — как специфичных генов, так и свойств человеческого языка в иных коммуникационных системах. Мысль очевидная до банальности, что не меняет дела.
Еще Дарвин говорил, что разница между нами и другими видами, особенно
близкими, в степени, а не в качестве: основные принципы должны быть едины.
И. И. Шмальгаузен писал, что все биологические системы характеризуются
способностью к саморегуляции, и среди факторов саморегулирования в онтогенезе нужно отметить три главных:
(1) развитие по генетической программе;
(2) развитие в зависимoсти от воздействия внешней среды (например отрицательное воздействие сенсорной депривации ведет к недоразвитию мозга, отсутствие речевого окружения — к неразвитию языка и т. д.);
(3) собственная сознательная саморегуляция — свойство, нарастающее с повышением ранга биологических объектов на эволюционной лестнице как результата возрастающей роли индивидуального, а не группового поведения.
Признак эволюции — рост независимости от внешней среды. И, конечно, такая нарастающая относительная уже внутри сообщества людей по мере развития человечества в целом и совершенствования отдельных индивидуумов в результате кропотливой работы самого индивида и воспитывающих=образовывающих его людей.
К. Прибрам не сомневается, что внешнее поведение организма определяется
сложно организованным механизмом, сформировавшимися компетентными
структурами, реальные функции которых зависят от опыта в данной среде. Поразительным образом некоторые общие принципы эволюции (как мы их сейчас понимаем) описывают столь разные процессы, как эволюция живых систем, естественных и искусственных языков.
Поражает гибкость поведения и широта когнитивных возможностей практически всех видов от беспозвоночных до высших приматов. У всех — это
память, способность менять поведение в зависимости от ситуации, читать языки врагов, жертв и друзей, выводить правила, даже вычислять. Нельзя не согласиться с К. В. Анохиным, что эволюция, это — нейроэволюция, пробующая разные сценарии, не имеющая примитивного вектора: сосуществуют и в разных вариантах повторяются очень различающиеся решения одних и тех же типовых задач.
Эволюция не торопится! Вопрос «кто победил» — не надо ставить. Потому что варианты ответов малоприятны: «вирусы», «насекомые».
Судя по всему, человечество — если будет продолжать в том же духе — вполне может себя уничтожить вместе со всеми своими достижениями — и галереей Уффици, и музыкой Моцарта и достижениями математической и философской мысли.
А простейшие останутся себе жить-поживать, как, например, организмы на дне океана, живущие при температуре + 400 С и обходящиеся без фотосинтеза. Есть над чем подумать.
ХХХ
Однако, никто все же не сомневается в чрезвычайной роли человека на планете, и в абсолютно особой роли в нашем развитии специфического семиозиса и языка. Семиотическое поведение есть у всех, даже у беспозвоночных.
Обычно, когда речь идет о высокоразвитых видах, обсуждают метакогнитивные возможности и способность к метарепрезентации и считается, что у животных (возможно, за исключением приматов и дельфинов) рефлексии и концепта «себя» нет, как и возможности мысленного «путешествия во времени», ибо для этого нужен символический язык, способный представлять будущие события и задачи, нужна способность выйти за пределы своего мира и себя как
его центра (если не сказать основного наполнения). Для представления индивидуумов в их отсутствие нужны слова, для адекватного поведения — конвенции.
ХХХ
С этим связана и дискуссия о способности строить модель сознания «другого» (Theory of Mind), и также еще недавно считалось, что не только этого нет у животных, но и у детей моложе 3-4 лет.
Тем не менее, в отличие от роботов, действующих (пока) как «зомби», у животных есть «субъективная реальность» — «феноменальное», или «квалиа».
И хотя вопросы «зачем субъективная реальность?», «почему она возникла в ходе биологической эволюции?» по-прежнему крайне трудны, мы не можем обойти их, равно как и вопрос о появлении и сути семиозиса вообще (т. е. появления необходимости и возможности кодировать информацию), когда анализируем отличие психики и языков животных и человека.
Д. Чалмерс подчеркивает, что объяснение субъективного опыта — главный
вопрос проблемы сознания. Мы можем функционально объяснить информационные процессы, связанные с восприятием, мышлением, поведением, но остается непонятным, почему эти информационные процессы «аккомпанируются субъективным опытом». Он формулирует «ключевой вопрос проблемы сознания» следующим образом: «Почему все эти информационные процессы не «идут в темноте», независимо от какого-либо внутреннего чувства?».
Возможно, как пишет Д. Дубровский, это обеспечивает целостность, автономность, самость, понимание границ «Я», т. е., вспоминая еще раз Шмальгаузена, нарастающую независимость от внешней среды и ее
обитателей.
Нарастающая в ходе эволюции многоступенчатость операций позволяет
выходить за рамки текущей ситуации, обобщать опыт, развивать способность
«отсроченного действия», прогнозирования, построения моделей будущего.
Дубровский подчеркивает, что у высших животных сложность производства
информации об информации гораздо ниже, чем у нас, им нельзя приписывать
самосознание и свободу воли, но, как теперь совершенно ясно, они способны
решать сложные когнитивные задачи, справляться с состояниями неопределенности и совершать выбор для достижении цели, что заставляет нас относиться к их психической деятельности менее высокомерно, хотя «вторичные моделирующие системы» им и не доступны.
ХХХ
Открытие М. Арбибом и Г. Риззолатти «зеркальных систем мозга», показало, что такие нейронные системы осуществляют синтез информации, отображающей не только внешние стимулы, вызванные действиями других существ, но и собственные реакции и действия, обеспечивают связь между подсистемами мозга, ответственными за перцепцию, память, мотивацию и моторику, картируют субъектно-объектные отношения и формируют механизмы самоиндентификации.
«Зеркальные системы» связаны и с производством и пониманием речи, и с ориентировкой в сложном социуме. Риззолатти и Арбиб рассматривают язык (продукцию и восприятие) как способ соединения когнитивной, семантической и фонологической форм, рeлевантный как для звукового, так и для жестового
языка.
Активность зеркальных нейронов в зоне F5 интерпретируется как часть кода, которая должна соединиться с нейронной активностью в какой-то другой зоне мозга и завершить тем сaмым формирование целого кода указанием на объект и/или субъект.
Эта гипотеза имеет первостепенное значение как для
объяснения организации языковых функций, в частности для лингвистической
дифференциации субъекта и объекта, так и для научения вообще, так как позволяет связать в оперативной памяти агенс (деятель), патиенс (объект действия) и инструмент (способ или орудие).
ХХХ
Эти открытия обсуждаются в последние годы не только биологами, но и психологами, лингвистами и философами и расцениваются как одно из крупнейших открытий конца ХХ века в области эволюции сложного поведения и происхождения языка. Исследование нейрофизиологических механизмов таких сложных процессов как метарепрезентация и субъективная реальность пока не представляется адекватным и интерпретируемым не только у животных, но и у человека, из чего следует мало обнадеживающий прогноз «объективного» изучения структуры и уровня психической организации иных биологических видов: поведенческие исследования лишь кажутся нам инструментом, делающим стену между «нами» и «ими» более прозрачной.
Тот же вектор дают нам и отмеченные среди важнейших достижений за
2007 год исследования: память имеет ту же природу и «адрес» в мозгу, что и воображение, фантазии; если нарушен гиппокамп, то страдает не только сама память (то есть прошлое), но и способность представлять и описывать воображаемые события, создавать сюжеты (т. е. будущее или возможное). Иными словами, память — мать воображения.
Эти исследования, как и открытие зеркальных систем, показывают, по сути дела, то, что так прозорливо уловил И. М. Сеченов более века тому назад: «Нет никакой разницы в процессах, обеспечивающих в мозгу реальные события, их последствия или воспоминания о них». Вот она, основа семиозиса высокого порядка.
ХХХ
Одной из кардинальных является идущая уже несколько лет дискуссия вокруг статьи Hauser et al. 2002, Fitch 2005, Fitch et al. 2005. Чрезвычайно важными для обсуждения этого вопроса являются работы Джеккендоффа и Пинкера. Основная идея их сводится к спору со сторонниками генеративной грамматики, для которых центром языка, его комбинаторных возможностей является синтаксис и способность к рекурсии.
Джеккендофф считает, что более обоснована предлагаемая им и вызывающая горячие споры концепция параллельной архитектуры, где фонология, синтаксис, лексикон и семантика являются независимыми генеративными системами, связанными друг с другом интерфейсами.
Эта концепция гораздо более совместима как с данными нейронаук и менталистской теорией семантики, так и с более правдоподобными, чем
идея единичной мутации, гипотезами эволюции языковой способности чело-
века.
Даже в недавних работах Хомского с соавторами и дискуссии вокруг них
показано, что большая часть «вычислительных» и сенсорных способностей
разделяется нами с другими млекопитающими, и научение, в том числе и языковое, несомненно включает в себя семантический компонент. По Джеккендоффу, именно значение (а не синтаксические структуры) должно было
быть первым генеративным компонентом, вызвавшим возникновение и дальнейшее развитие языка. Первая стадия была, скорее всего, выражена символическим использованием простейших вокализаций (или жестов), без какой-либо грамматической организации. На этой стадии, конечно,
нет синтаксиса, но это уже палео-лексикон, отражающий концепты-примитивы.
Далее начинает появляться первичный синтаксис, дающий возможность дифференцировать, например, объект и субъект, маркируя это очередностью следования компонентов сообщения. И только потом, по мере усложнения выражаемой семантики и конвенциональных правил соотнесения ее с фонологией, возникают синтаксические структуры. Такой подход, конечно, в гораздо большей мере, чем предшествующие, открывает путь к интеграции различных областей знаний для построения непротиворечивой теории.
ХХХ
Позиция Джеккендоффа вызвала резкую критику сторонников основной генеративистской парадигмы, помещающей синтаксис на привилегированное
место и настаивающих на внезапном, а не эволюционном возникновении языка. Так, Биккертон не видит объяснений тому факту, что постепенно развивающийся, по Джеккендоффу, язык почему-то не вызывал никаких изменений в других видах когнитивной эволюции, как будто застывшей на сотни тысяч лет.
Он также не видит причин дополнять еще в 1990 году сформулированные им
две стадии возникновения языка: асинтаксический прото-язык и основанный
на синтаксисе язык современных людей.
Основным формальным отличием человеческого языка от языков иных видов является все же открытость и продуктивность и способность к использованию рекурсивных правил. Т. е. наш язык принципиально по-другому устроен.
Если продолжать дискуссию о специфичности коммуникационных систем и
особенностях интеллекта, то прежде всего нужно точно определить координаты, чтобы не происходило того, с чем мы встречаемся сплошь и рядом, к примеру, в трактовке достижений «говорящих обезьян». Стоит также напомнить, что эволюция пробовала и продолжает пробовать разные инструменты для достижения своих целей, и многие из них могут сосуществовать в пространстве и времени. Успешность коммуникации достигается не только за счет удачных языковых алгоритмов! Не стоит также исключать из обсуждения тот общеизвестный факт, что язык обслуживает не только коммуникацию, но и мышление.
И существенно важна коэволюция коммуникации разных видов, закрепляемая
генетически.
Приведем несколько обескураживающих (если трактовка не тенденциозна)
примеров «компетентности» иных биологических видов, отнюдь не только
приматов или иных млекопитающих, а птиц, муравьев и пчел.
● Способность к межвидовой коммуникации (в отличие от нас).
Способность выучить язык другого вида, общаться на нем, мимикрируя (шпионя, становясь резидентом и желая иметь взаимовыгодные отношения).
Понимание языка других (даже «слов) — выгодно. Например, использование
обезьяны в качестве защитника других видов, использование чужих сигналов — не только уберегает от опасности целую группу, но и позволяет экономить энергию и время.
● Способность к генерализации сигналов! — использование примерно
одинаковой частоты акустических сигналов тревоги разными, но живущими
вместе, видами. Подражание сигналам другого вида, например при выпрашивание пищи.
● Способность к виртуозной и быстрой оценке текущей ситуации, смене
ролей, смене стратегий, даже вычислении энергозатратности усилий, к оценке
риска, к маккевиавеллиевскому многоходовому планированию.
● Высокая специализация и отточенность ролей в социуме, регуляция отношений между социальными стратами, оценка места и глубины понятий свой/чужой в зависимости от многофакторного пространства.
● Использование языков разных модальностей одними и теми же особями, например, акустической, химической и тактильной (а ведь принято считать, что многоканальность — свойство человеческого языка).
● Разная степень владения символическим поведением (одно из наивысших — язык танца пчел).
● Многочисленность вариантов социального устройства, не только у разных видов и групп, а у одного и того же вида, и выбор поведения требует серьезных «вычислительных» усилий. Виртуозные ухищрения для овладения «чужим имуществом» с целью экономии энергии (еды, сил на строительство собственного дома): атака, выжидание, переодевание в чужие феромоны, притворство. Согласие кормить других в обмен на их услуги; «рабовладение», «скотоводство» и «земледелие» (доение тли и выращивание грибов), понимание меры дозволенности действий, прав разных членов сообщества...
● Способность к анализу ситуации и выбору средств ведения войн:
- химическое оружие, в том числе и вызывающее панику оружие массового психического поражения, когда свои начинают уничтожать своих, а нападавшие тем временем уносят припасы и куколки, из которых потом появятся рабы или — если понадобится — еда;
- камикадзе; разведчики, действующие то в одиночку, то объединяясь в группы для выполнения конкретной стратегической задачи;
- пограничники, стоящие на охране рубежей в один ряд или в несколько в зависимости от оценки ситуации.
Как они ее оценивают? Как договариваются? Где военачальники? Что за «распределенный мозг»?
ХХХ
Попытки расшифровать акустические сигналы животных, выделив из них
некие дискретные значимые элементы, типа фонем, пока малоуспешны, однако, такие исследования уже ведутся и результаты заставляют задуматься: например, исследования о возможности «фонологии» животных и о рекурсивных возможностях европейских скворцов Sturnus vulgaris.
Принято считать, что сигналы животных имеют чисто эмоциональное и
утилитарное значение, однако они могут обладать и сложной семантикой (информация о расстоянии, топографии, существуют мужской и женский языки,
разные «слова» для разных объектов, вызывающих страх. и генерализованные
сигналы «опасность вообще»).
Не стоит, однако, забывать, что на формирование «слов» животных уходят миллионы лет генетического отбора, в то время как у человека лексикон приобретается в индивидуальном онтогенезе, и в отличие от таковых у животных слова человеческого языка многозначны и зависимы от меняющегося контекста.
ХХХ
Не менее обескураживающими выглядят обнаруживающиеся в языке «говорящих обезьян» свойства человеческого языка, что подробно описано в книге Зориной и Смирновой и послесловиях к ней:
● Семантичность — присваивание значения определенному объекту или
действию и использование его вместо действия или манипуляций с предметом.
● Признаки семантического синтаксиса (по Выготскому): тема-рема у детей — в однословных и двусловных высказываниях.
● Продуктивность — способность порождать новые сообщения по усвоенным правилам. Интересно отметить, что последовательность элементов может меняться и в долгих криках естественного языка шимпанзе.
● Перемещаемость — наименование находящегося вне поля зрения объекта, передача только с помощью знаков информации о прошлых и будущих
событиях. Использование лексикограмм «сейчас» и «потом».Это отмечается и
в природе (когнитивные карты шимпанзе, планирование маршрута и последующих действий).
● Культурная преемственность (знания передаются не за счет генетики):
способность и желание учить друг друга и детей, с исправлением ошибок,
всегда считалось привилегией людей. Возможность использовать язык амслен
при коммуникации друг с другом, а не только с человеком.
● Узнавание себя в зеркале и в видео-фильмах. Практически безошибочное употребление местоимений я, твой, ты, мы.
● Рассудочное поведение: умение планировать, предвидеть, выделять конечные и промежуточные цели. Умение манипулировать окружающими.
Реконструкция намерений других.
● Метафорический перенос (?) — использование слов в переносном смысле, шутливо или бранно, что показывает понимание обобщенного значения.
● Способность к диалогу и обмену ролями и очередностью.
● Восприятие устной речи и перевод на амслен — без участия самих объектов (референтов).
Таким образом, на вопрос, вынесенный в название (что делает нас людьми?), можно ответить так:
- способность к семиозису высокого порядка, к абстрактному мышлению и формированию концептов,
- способность к рекурсивным синтаксическим процедурам, обеспечивающим открытость грамматической и семантической систем, что тесно связано и со способностью к построению высокого уровня модели сознания «другого» и является серьезным шагом в эволюции когнитивных возможностей.
Комбинирование слогов из фонем, слов из слогов, фраз из слов и т. д. может быть сопоставлено, к примеру с построением сложных моторных актов из более простых, однако многоступенчатые моторные акты у приматов присутствуют, а «языковые» — нет. Языковые рекурсивные правила не распространяются на уровень «простейших» единиц — фонем и слогов (слоги не могут быть вставлены в слоги) и не могут быть эволюционно выведены из моторных возможностей, потому что компоненты моторных актов выстраиваются последовательно, но нельзя представить себе включенность их в себя самих, подобно тому, что мы делаем в синтаксисе:
Маша удивилась, что Петя не знает, что Нина лгала Саше.
ХХХ
Представление о сознании и состоянии «другого» и планирование своих
действий с оглядкой на это дает огромное поведенческое преимущество (если
все же признавать пользу адаптивных процессов). Не понятно, однако, как и
почему произошел скачок (или развитие) от закрытых систем коммуникации
животных к открытым человека.
В этой точке сходятся когнитивные возможности человека и инструментальные возможности языка. Экстраполяции и особенно синтаксические процедуры, их оформляющие, требуют хорошо развитой оперативной и долговременной памяти и мощного мозга для их осуществления.
Важно отметить, что Джекендофф и Пинкер стоят на позициях медленного развития предшествующих языку систем на основе вполне дарвиновской адаптации, тогда как Хаузер, Хомский и Фитч склонны скорее к революционному сценарию, т. е. появлению языка в результате некого события — мутации.
Не менее серьезен и вопрос, поставленный Фодором: как язык мог дать нам
эволюционное преимущество, если его еще не было?
Вопрос сложный и требует мультидисциплинарного дискурса. Вспомним в связи с этим Мeраба Мамардашвили, который считал синтез разных научных подходов критически важным для наступившего времени: «Пересечение гуманитарных и естественнонаучных исследований сознания носит серьезный, не внешний характер, напоминающий перекличку двух соседей. Но связь здесь пролегает в другом, более существенном измерении, а именно в измерении места сознания в космических процессах, во Вселенной» [Мамардашвили 2000]. Именно это констатирует и Вяч. Вс. Иванов: «Если успехи гуманитарного знания в наступившем веке будут зависеть (как предполагали многие) от соединения достижений естественных наук, прежде всего биологии, с еще мало изученным с этой точки зрения материалом наук о человеке, то нейролингвистика и психофонетика окажутся теми областями, где продвижение в этом направлении уже начинается».
ХХХ
Итак, наша видовая особенность как Homo Loquens — не рекурсивные правила в узком (синтаксическом) смысле, а открытость системы в целом, не пропасть между человеком и другими видами, а почему-то (не обязательно зачем-то) возникшая сложность системы иного порядка, обеспечивающая не только язык и семиозис, но рефлексию, феноменологическое сознание, вторичные моделирующие системы и, соответственно, культуру, обеспечивающую нам дальнейшую эволюцию.
«Мы — не наблюдатели, а участники бытия. Наше поведение — труд.
Природа наша делаема», — писал великий А. А. Ухтомский, опередивший свое время больше, чем на век. Его слова можно рассматривать в том числе и в контексте дискуссий о сценариях и векторе эволюции человека.
