Таня перебирала гречку. Монотонное занятие — выискивать черные неочищенные зернышки среди ровных коричневых крупинок — обычно действовало на нее как медитация. Стоило нервам расшалиться, как на столе вырастала гора крупы. Потом она пересыпала чистую гречку в прозрачный контейнер и убирала в шкафчик — крупа на гарнир готова.
Но сегодня даже это привычное колдовство не работало. Гречка в пакете иссякла, а внутри все продолжало вибрировать, как оголенный провод. В довершение ко всем бедам Таня занозила ладонь о край грубой фанерной полки. Поиски аптечки с пинцетом заняли целую вечность. Парадокс: жилье крохотное, гостинка-распашонка, но в этой скученности необходимые мелочи обладают даром телепортации — исчезают, забиваются в щели, мимикрируют под пыль именно тогда, когда они так необходимы. Наконец, достав занозу, Таня опустилась на старый диван и дала волю слезам.
Когда мать звонила ей в Саратов из их богом забытого поселка и интересовалась ее жизнью, приходилось бодро лгать, что все просто замечательно. Это отнимало сил больше, чем если бы она разгружала вагон с углем. А что тут докладывать? Вываливать неприглядную истину, которая сжимается до пары слов? Тоскливая работа и вечера в квартире, где и кошке-то тесно, не то что человеку. А Таня ведь диплом получила с отличием. Голова у нее всегда работала как швейцарские часы, да толку-то? Три года прошло с тех пор, как она устроилась помощником менеджера в рекламную фирму, и так и застряла в этом болоте, приклеилась, как банный лист, и еще столько же проторчит. А в чем суть в ее должности? Сбегай за кофе, отсканируй, скинь на почту, сообщи клиенту.
«Ты уж больно скромная, Танюша, — сетовала мать. — Все в пол глядишь да по стеночке жмешься. Сейчас с таким характером сожрут и не подавятся». Да когда иначе-то было, скажите на милость? Но ведь и сама мать отродясь ни на кого не крикнула, горбатилась, не разгибая спины, в своем расчетном отделе, а премии и повышения уплывали к тем, кто языкастее. Так, видно, устроен белый свет. Одни гнут спину, а другие снимают сливки. И Таня с матерью оказались записаны в первую категорию.
Только вот, жалея дочь, мать все равно смягчала углы. Не «скромная» она была, Таня, а словно выцветшая. Как старая фотография, которую десять раз пропустили через ксерокс — контуры есть, а лица уже не разобрать. Пустое место. В общем-то, она и притерпелась к этой роли невидимки, почти сроднилась с ней. Но иногда нет-нет, да вонзится в сердце такая заноза, что хоть мешок гречки вручную перебери, хоть стены в ванной зубной щеткой отдрай — тоска не отпустит, комом стоит в горле.
***
Таня вернулась домой два часа назад. Фирма отмечала первую значимую дату — пятилетие. Начальство расщедрилось и арендовало зал в приличном заведении в самом центре города. За окнами стоял май — прогретый солнцем, с дурманящим запахом распустившейся черемухи.
Но для Тани вся эта благодать выглядела бутафорией, где идет пьеса про чью-то чужую счастливую жизнь. Милана, старший менеджер и звезда фирмы. Правая рука директора Эмма Львовна. Девица на ресепшене Карина. Главный бухгалтер Галина Ивановна и Таня — вот и весь исчерпывающий список женского коллектива. Мужского народу в штате значилось полдюжины. И весь сыр-бор в этот вечер крутился вокруг того, кому же подарит свою благосклонность ветреная Милана, только что пославшая в отставку надоевшего кавалера, – давнему воздыхателю Стасу или новенькому Кириллу.
Собрались все нарядные, красивые, заводные. Помещение ресторана утопало в сирени и алых тюльпанах. Мужская половина фонтанировала остротами, дамы метали взгляды, словно кинжалы, и извивались под ритмичные ритмы. А Таня забилась в самый дальний угол и отсчитывала минуты, когда можно будет с чистой совестью уйти. Она терпеть не могла этой ярмарочной суеты, ощущала себя там чужеродным элементом и изначально собиралась отказаться от приглашения. Но начальник надавил: дескать, присутствие всех и каждого обязательно для сплочения коллективного духа.
Новенький Кирилл, обходя присутствующих с бутылкой шампанского, неожиданно задержался возле ее стула.
— Скучаешь? Или атмосфера не нравится?
— Да что ты, вовсе нет... Тут мило, правда...
Таня опешила и мгновенно залилась краской — он заговорил с ней первый раз за целый квартал. От неожиданной неловкости запястье дернулось, и шипучая жидкость выплеснулась прямо на мраморный пол.
— Ой, прости, ради бога…
Кирилл только рот открыл, чтобы отреагировать, как звонкий голос Миланы разрезал гул голосов: «Все к столу! Быстренько! Сейчас самое интересное начнется!». Они с Кариной вдвоем сочиняли программу на вечер, и Милана, само собой, взяла бразды тамады в свои холеные ручки.
— Внимание! — объявила она с преувеличенным пафосом, едва народ угомонился на местах. — Каждый из сидящих в этом зале — уникальный!
И Милана пустила по кругу шляпу, полную свертков и самодельных знаков отличия — картонных медалей, перевязанных атласными лентами. Галина Ивановна удостоилась титула «Светлая голова», верстальщик Игорь — «Гений в хаосе», Карина — «Мисс Обаяшка», и дальше в том же ключе. В нагрузку к каждой побрякушке требовалось мысленно сформулировать заветную мечту и, не глядя, выудить из шляпы листочек с абсурдной инструкцией, которую следовало озвучить под общее гоготание. Кириллу, скажем, предписывалось обуться в разномастные ботинки, выбраться на балкон и во всю глотку гаркнуть: «Да здравствует родная контора!».
«А мне-то что достанется?» — в панике пронеслось в голове у Тани. Шеи сослуживцев уже были увешаны картонными медалями, а ее грудь оставалась пустой. Все успели и желание загадать, и чушь прочитать, а она все сидела, как забытый манекен в углу примерочной.
— Официальная часть закончена! — выкрикнула разрумянившаяся Милана, на чьей шее гордо болталась медаль с надписью «Королева красоты».
— Погодите, а как же Таня? — вдруг подал голос Кирилл.
Милана замерла и уставилась на Карину. Карина захлопала накладными ресницами, глядя в ответ на подругу.
— Слушай, мы, по ходу, забыли...
«Три года я тут работаю, а они забыли о моем существовании». Пока Милана сыпала прибаутками, а Карина суетливо пыталась все свести к глупому розыгрышу, Таня вцепилась пальцами в сиденье стула, молясь только об одном — не разреветься позорно прямо в тарелку с салатом. Спасибо провидению, уже через минуту всеобщий ажиотаж переключился на директора. Он вознамерился выдать пламенную речь, после чего собирался откланяться и ретироваться по делам.
Едва начальник умолк, Милана, нацепив дежурную улыбку, подскочила к Тане с предложением не дуться и сунула ей в руки кое-как сляпанный на коленке картонный кружок. На корявой поверхности маркером было выведено: «Самому веселому». Мало того что это беспардонное вранье и абсолютная ерунда, так еще и в мужском роде. Стиснув эту подачку в кулаке, Таня рванула к гардеробу. Директор ушел — значит, и ей зеленый свет на свободу.
— Что, уже уходишь? А желание загадать, прежде чем уйти? — окликнул ее Кирилл.
В руках он вертел ту самую шляпу, из которой публика тянула шуточные инструкции.
Издевается он, что ли?
— Там на меня не заготовили ни одной бумажки, — отрезала Таня, не сбавляя шага.
— А вот и нет. Там, знаешь ли, до сих пор один листочек лежит. Самый главный.
Кирилл глядел без тени насмешки, почти участливо, и молча протянул ей шляпу. В самой глубине, прилипнув к войлочному дну, и впрямь сиротливо ждал сложенный вчетверо белый квадратик.
— Небось Милана сунула, когда я уже уходила, — буркнула Таня без всякого выражения, выхватила записку и, даже не взглянув, затолкала ее в карман.
— Эй! Желание-то загадай, не забудь! — донеслось ей вдогонку.
***
Рыдания душили, рвались наружу с такой силой, будто в груди лопнула плотина и теперь весь водоем горя вытекает без остановки. Идиотская картонка с кривой надписью осталась болтаться на дверной ручке. Таня поднялась с дивана и через силу заставила себя подойти к зеркалу в прихожей. Она вообще избегала собственного отражения, а тут еще и физиономия приобрела вид вареной свеклы — припухшие веки, красные разводы на щеках.
«Эх, вот бы мне стать кем-то совершенно иным», — подумала она. Вот, значит, какая у нее тайная мечта.
«А теперь прочитай инструкцию», — услышала она в голове голос Кирилла.
Таня залезла в карман, нащупала скатанный комочек, расправила его и прочла: «Выйди из подъезда, поверни налево, пройди двадцать шагов и возьми то, что увидишь».
Она покрутила записку в пальцах. Остальным гостям текст выдали типографский, распечатанный на офисной технике, а этот выведен живым человеком. Оно и неудивительно: откуда в банкетном зале взяться принтеру? Но любопытно другое — чья рука постаралась? Почерк точно не Миланин. Да и вообще манера письма какая-то несовременная, будто из бабушкиных открыток: буквы теснятся друг к дружке, хвостики закручены вензелями.
«А может, и впрямь прогуляться?» — мелькнула мысль, и Таня, даже не успев подивиться собственной внезапной решимости, накинула легкий плащ, сунула ноги в балетки и выскользнула на лестничную клетку.
За порогом уже сгустились сумерки, но густой майский воздух мигом привел чувства в порядок. Лавочки у подъезда пустовали, свидетелей не наблюдалось, и Таня, покорно взяв курс влево, принялась мерить тротуар. «…восемнадцать, девятнадцать, двадцать». Она замерла и осознала, что стоит аккурат напротив трухлявой деревянной лавки под чахлым фонарным столбом. На выщербленных досках скамьи, свернувшись в идеальный снежный клубок, кто-то посапывал. В первую секунду Тане почудилось, что это декоративный кролик — настолько пухлым и трогательным выглядел этот комочек. Но комочек вдруг шевельнулся, приоткрыл один глаз — ярко-васильковый — и издал короткое требовательное «мяу». Кот. Весь белый, будто его в муке обваляли.
— Ты чего, кролик, заблудился? — едва слышно выдохнула Таня, протягивая ладонь.
Кот снова подал голос. В коротком звуке слышалось явное негодование: «Ну что ты копаешься? Я тут битый час торчу!» Бросить его на произвол судьбы нельзя. Кругом проезжая часть, бродячие своры, да и просто злые прохожие случаются. А котяра, судя по всему, домашний, слишком уж холеный — шерстка чистейшая, ни соринки, ни репейника, словно его только что из ванной вынули.
Едва переступив порог квартиры, кот повел себя как заправский ревизор. Он обнюхал плинтусы, сунул любопытную морду за холодильник, проверил пространство под шкафом и лишь после этого обернулся к Тане, издав короткое презрительное «Пф-ф».
— Согласна, не царские хоромы, — выдохнула Таня, без труда расшифровав снисходительный прищур васильковых глаз. — Но какие имеются, прошу любить и жаловать.
Завершив инспекцию жилплощади, гость с аппетитом умял порцию тушенки, после чего плюхнулся на диван, разметав лапы в разные стороны, точно владелец этого лежбища с пеленок. В утробе у него заработал крохотный трактор — мерный, убаюкивающий рокот. Таня опустилась рядом, погладила.
— Хороший ты какой. И верно — вылитый кролик. Точно. Буду звать тебя Кроликом.
Кот дернул ухом и потерся лобастой башкой о ее запястье. Таня прыснула, ощутив, как в груди, где еще пару часов назад лежал холодный камень, разливается легкое, почти забытое тепло. Перед тем как лечь, она отправилась в душ и даже мурлыкала под нос какой-то глупый мотивчик, пока смывала с себя остатки паршивого вечера.
А когда вернулась в комнату, чуть не схватилась за сердце. Ее рабочий комплект — строгие серые брюки и светлая блуза, которые чинно висели на спинке стула в ожидании завтрашнего утра, — распластался на полу. Кролик не просто прогулялся по ткани, он устроил там варварский ритуал: взбил лапами, а после прошелся когтями так, что ткань пошла затяжками. Вещи превратились в ветошь.
— Ты что учудил, разбойник ушастый? — только и вымолвила Таня, прижимая к груди остатки некогда приличного гардероба. — В чем мне теперь завтра на работу идти?
Кролик окинул ее долгим, исполненным философского спокойствия взором и снова фыркнул. Вся его пушистая морда выражала немой вопрос: «Сколько можно таскать на себе эту серую униформу? Может, хватит сливаться со стенами? Пора уже выгулять что-то новенькое».
Автор: Белла Ас