Майское утро в Симбирске. Волга ещё холодная, на берегу у пристани пахнет мокрой смолой и дёгтем от лодок. В доме на Московской улице открыто окно, на подоконнике — учебник латыни. Через неделю гимназист будет читать письмо, после которого латынь перестанет иметь значение.
Володе было семнадцать. Он готовился к выпускным экзаменам и шёл на золотую медаль — ровно как старший брат четырьмя годами раньше.
Два брата, одна Волга
Саша уехал в Петербург в 1883-м. Тихий, упрямый, способный — выбрал естественные науки. Получил университетскую золотую медаль за исследование сегментарных органов пресноводных червей. Впереди — кафедра, профессорская карьера.
Володя в Симбирске обожал брата до немоты. Когда мать спрашивала его, как поступить, он отвечал: «Как Саша».
Отец, Илья Николаевич, инспектор народных училищ, верил, что Россия просвещается школами, а не бомбами. Зимой 1886-го он умер от кровоизлияния. Саше было девятнадцать, Володе — пятнадцать.
После похорон что-то в старшем сдвинулось.
Бомба в книге про «Капитал»
В Петербурге Саша перестал ходить на лекции по зоологии. Собрал кружок — «Террористическая фракция „Народной воли"». Сам начинил взрывчаткой книжку с полыми страницами: её должны были пронести на Невский 1 марта 1887 года. Символическая дата — шестилетие убийства Александра II. Жертва — его сын, Александр III.
Полиция знала о заговоре почти с начала. Студентов взяли на Невском ещё до того, как царская карета выехала из Зимнего. Бомбу нашли в книжке.
В Симбирске об аресте не знали ничего. Володя сдавал пробные сочинения и шёл к медали.
Мать у Зимнего дворца
Мария Александровна узнала первой. Ей было пятьдесят два, вдова, шестеро детей, пенсия — мизер. Она поехала в Петербург одна.
Её принял директор департамента полиции, потом министр юстиции. Дали свидание с Сашей в Доме предварительного заключения. Она уговаривала сына подать прошение о помиловании. Он отказывался долго — говорил про дуэль, про невозможность стрелять в воздух, если стрелял в противника.
Потом согласился. Написал — не за себя, за мать: «у меня есть мать, здоровье которой сильно пошатнулось… Во имя моей матери и малолетних братьев и сестёр я решаюсь просить ваше величество о замене мне смертной казни каким-либо иным наказанием».
Александр III прочитал. На полях сделал помету — лаконичную, как приговор: отказать.
Мария Александровна дошла до дверей Гатчинского дворца. Её не приняли.
«Это ничего, это ничего»
Суд шёл четыре дня. Саша говорил на заседании полчаса — спокойно, логически, как будто защищал студенческую работу по химии. Мать позже напишет сестре: «Я удивилась, как хорошо говорил Саша. Но мне было так безумно тяжело слушать его, что я не могла досидеть».
Пятерых приговорили к повешению. Троим потом заменили на каторгу. Саша помилования не принял бы — и, видимо, знал это.
8 мая 1887 года, четыре утра, двор Шлиссельбургской крепости. Серый рассвет над Ладогой, холод от воды, запах мокрого камня. Перед виселицей осуждённым предлагали поцеловать крест. Трое отказались. Саша поцеловал — но не из веры. Конвойный потом вспоминал, как он шёл: прямо, не спотыкаясь, не оглядываясь, будто уже не здесь.
Письмо в Симбирск
Известие дошло до дома на Московской через несколько дней. Мать вернулась в мае — постаревшая на десять лет за две недели.
По воспоминаниям старшей сестры Анны, Володя, услышав про казнь, помолчал, а потом сказал: «Нет, мы пойдём не таким путём. Не таким путём надо идти». Маяковский через сорок лет превратит эту фразу в чеканное «мы пойдём другим путём» — и к тому времени Володя сам станет мумией на Красной площади.
Через месяц семнадцатилетний гимназист сдал выпускные экзамены — на золотую медаль, как Саша. Директор гимназии, Фёдор Керенский, отец будущего премьера Временного правительства, дал ему блестящую характеристику: «весьма талантлив, постоянно усерден и аккуратен». Подписал её, зная про виселицу. Через тридцать лет сын Керенского отдаст власть сыну Ульяновых.
Симбирск Ульяновых отверг. В гости никто не звал, дом на Московской продавали второпях: «По случаю отъезда продается дом с садом, рояль и мебель».
Что он увидел в петле
В семьях, где ещё жива память о советской эпохе, про это редко говорили вслух. Моя бабушка, школьница тридцатых, стихи про Ленина знала наизусть, а про Сашу — почти ничего. В учебнике была строчка. А виселица над Ладогой — именно она, а не «Капитал» и не ссылка в Шушенском — была корнем, откуда росло всё остальное.
Володя не видел, как умирал брат. Знал только, что мать была у царя, что царь отказал, что верёвка держалась десять минут. Этого, видимо, хватило.
Говорят, он не переносил разговоров о старшем. За всю жизнь — две-три обмолвки. Когда в 1918-м ему принесут известие о расстреле царской семьи в Екатеринбурге, он промолчит так же, как промолчал в мае 1887-го в Симбирске.
В 1922-м, уже парализованный после инсультов, Ленин часто просил подвезти его к окну. Смотрел на горки, на сосны — и молчал.
Канал про минуты, которые переворачивали историю. Не про даты.
Ленин переделал Россию из мести за старшего брата — или сам стал тем, против кого брат восстал? В ваших семьях кто-то держал у себя дома старые советские портреты Ленина — и что о нём говорили вполголоса? Соберу 10 лучших семейных историй в отдельную статью и упомяну вас.