— Ребенком, после войны, я жил в глухом горняцком поселке Сибири, — рассказывал наш с женой давний товарищ, человек, чье имя достаточно известно в стране. Он прославил свою фамилию как артист цирка и альпинист. — Когда я вспоминаю этот поселок, то перед глазами — таежные горы, снег, далекий сруб колодца с журавлем и… огонь в печи. Блики на старинном иконостасе.
Таким я навсегда воспринял образ тепла: печь и блики на иконах. За иконостасом, в самом защищенном месте — рыбий жир. Им спасали нас — меня и сестру — от анемии, малокровия, рахита, от дистрофии и погибели. Кто спасал? Наша крестная, Лёля. Кто доставал? Лёля. На войне она потеряла ногу, потом работала швеей в городе, в артели инвалидов. Замуж не вышла, детей не было — только крестники. Она была грузная, ходила на костылях, но поздней осенью брала отпуск, садилась в поезд — и ехала в Ташкент за сухофруктами. Из них зимой варила компоты для крестников. Пять суток туда и пять обратно, да на паровозной тяге. Как мы с сестренкой ждали ее приездов!
По расчищенной от обильных снегов тропинке она поднимается в горку на своих костылях… За плечами — фронтовой вещмешок c лямками, стянутыми крест-накрест на груди. В нем, в этом мешке, в этом кресте — наше спасенье. Родители на работе, ее некому встретить. Она могла бы приехать вечером, но крестники ждут — она не может усидеть в своем общежитии до вечера. А мы кричим в счастливом возбуждении:
— Лё-о-о-оля! Лё-о-о-оля! Не оступи-и-ись!
Она не слышит нас, но знает, что мы продышали дырочки в окошке сеней, теснимся возле этого глазка, приплясываем от холода, но видим ее. Остановится передохнуть, сдернет зубами рукавичку и машет нам: я здесь! На ее веснушчатом, широком, светлом лице улыбка. С этой улыбкой она восходит на крыльцо, куда я в нетерпении выскочу, бывало, босиком. С этой улыбкой она погрозит мне пальцем, загоняя в дом. С этой улыбкой она примет нашу суетливую и шумную помощь у вешалки. Потом чуть погасит ее и коротко, внимательно помолится на иконы. Печь уже не топится, но мне кажется, что я вижу на иконах те же блики от ее улыбки, а дома становится теплей.
Всю жизнь мне светила эта улыбка крестной, она выводила меня на путь, когда я сбивался с него, и не давала оступиться вновь. Родители изработались, умерли рано: сначала мама, потом — отец. Сестра пошла по стопам крестной — стала швеей. Она усвоила и характер крестной — доброта ее была так же естественна, как способность человека дышать. Она, моя сестра, не стала богатой, всю жизнь одиноко прожила в общежитии, но смех ее был чище звона валдайского колокольчика — так смеются счастливые, непритязательные люди. На пятнадцатом году я стал учащимся техникума. Лёля перешла жить к нам. Она будила меня по утрам, чтобы я не опаздывал в техникум, варила кофе из перетертых желудей с ячменем, заставляла заниматься спортом, учила, как надо молиться — чтобы ни одной «дырочки» не было за день, чтобы ткань мыслей о Боге не прекращалась. Как бы там ни было со мною, а она молилась именно так.
Потом — армия, война, учеба, работа, женитьба, ранняя гибель жены, воцерковление, воспитание детей в духе веры... Жизнь унесла меня далеко от того таежного горняцкого поселочка. Городское кладбище с той поры стало многократно больше, чем городок моего детства. Но при каждой оказии я прилетаю туда, прихожу с цветами к ее могиле. Я похоронил ее рядом с родителями и женой.
…Мы помолчали — это был вечер в лесу у костра яркой сухой осенью. Слышно было, как ветер теребит увядающую, крохкую листву. Чтобы прервать затянувшееся молчание, кто-то из нас спросил:
— Скажите, вы счастливый человек?
Но он ушел от ответа туда, где оставался маленьким мальчиком…
— Я был мальчишкой дерзким и своевольным, но достаточно мне было посмотреть ей в глаза — и на меня накатывала волна усмиряющей благодати. Однажды я крепко провинился, в очередной раз. Мама не удержалась, рассказала об этом крестной. Я говорю ей: «Бей меня, Лёля!» Она говорит: «Нет, это не тебя — меня бить-то надо… Плохая я крёсна… Буду молиться…» И ушла, не посмотрев мне в глаза, как было у нас заведено. Мне — лет десять, взрослый мужик, но я до полуночи плакал на чердаке. Мне иногда кажется, что я уже не лезу в гору, а спускаюсь с горы, и что она, крестная, кричит мне: «Сынок, не оступись!» Потому и говорится, что не та мать, что родила, а та, что воспитала, — сказал он.
Костер догорал на рассвете. Нас всех ошарашило пенье птиц, а рассказчик повернулся лицом к роще и долго слушал с закрытыми глазами это предутреннее чудо жизни. Потом он открыл глаза и, словно что-то вспомнил, провел ладонью по лицу. Оно стало свежим, его озарила теплая улыбка детства.
— Не напрасно сказано, что дорога к храму не бывает легкой, — сказал он. — Но все иные дороги, даже усыпанные цветами и золотыми монетами, ведут в тупик… Я знаю, о чем говорю, поверьте!
Розоватое облако, как гигантский лучезарный платок, укрыло березовую рощу.