Повесть о битве на Липице представляет собой самостоятельное литературное произведение, которые дошло до нас, главным образом, через новгородскую летописную традицию, отчасти – через утраченную смоленскую традицию, что важно иметь в виду для понимания тенденциозности в изложении событий. Но позднейшие редакции повести сложились уже на территории Московского государства, ядром которого была Суздальская земля, в середине XV века. Благодаря этому повесть обросла любопытными подробностями, в том числе эпического характера, связанными с известным персонажем былин Алёшей Поповичем. Если у него был реальный исторический прототип, то он был ростовским боярином, жившим в XIII веке. С другой стороны, позднейшие редакции отразили общественные настроения периода большой междоусобной войны 1425-1453 годов внутри московского великокняжеского рода с их полным моральным неприятем подобных конфликтов, что только усилило драматизм текста.
Первые успехи князей-Ростиславичей в их походе на Ярослава Всеволодича побудили их действовать решительнее и расширить цели начатой войны (если они изначально не были шире). Володимер Рюрикович предложил отправить посольство в Ростов к старшему брату Ярослава Константину, чтобы склонить его на свою сторону. Все знали о тлеющем конфликте между братьями. Хотя Юрий смог сплотить вокруг себя остальных братьев, Константин так и не смирился с потерей своего старшинства в семье. Теперь, при помощи внешней силы, перед ним возникал соблазн снова оспорить завещание отца. В Ростов отправился смоленский боярин Яволод. Володимер Рюрикович со смолянами, Володимер Мстиславич с псковичами и Всеволод Мстиславич пошли провожать посла до границы между владениями Ярослава и Константина, а Мстислав с новгородцами продолжили свой губительный поход вглубь Переяславской волости, разоряя сёла по берегам Волги и её притоков Шоши и Дубны.
Оба Володимера и Всеволод Мстиславич взяли только город Кснятин в устье Волжской Нерли почти на границе Ростовской волости, и встали, ожидая ответа от Константина. Вскоре к ним приехал из Ростова боярин Еремей с большим вооружённым отрядом и передал от своего господина поклон Ростиславичам. Ростовский отряд должен был присоединиться к ним, а сам Константин просил прислать к нему для дальнейших переговоров своего шурина Всеволода Мстиславича. Такая покладистость со стороны ростовского князя может говорить о том, что он ждал предложения о союзе против своих братьев. Отрядив молодого князя Всеволода в новое посольство, оба Володимера пошли со своими псковичами и смолянами на южную границу Ростовской волости, в Городище на реке Саре. Это был древний мерский город, который хотя и уступал Ростову как политическому центру, но сохранял своё стратегическое значение хорошо укреплённой крепости. В Городище к Ростиславичам присоединился, наконец, сам Константин со своими основными силами. Их встреча произошла 9 апреля, в Великую субботу, так что Пасху новые союзники отпраздновали вместе. Затем они целовали друг перед другом крест в знак взаимной верности. Володимера Мстиславича с его псковичами они отправили в Ростов дожидаться подкрепления с дальних окраин владений Константина (из Белоозера, прежде всего). Все остальные пошли к Переяславлю Залесскому – столице Ярослава.
Появление в истории о Липицкой битве Городища на реке Саре примечательно не только тем, что оно несколько оживляет исчезнувшее позднее поселение, которое без княжеского съезда в Пасху 1216 года было бы известно только как богатый находками памятник археологии. Здесь будто бы дислоцировались некий Александр Попович со своим неизменным слугой Торопом, о которых есть упоминания в позднейших редакциях повести о битве. Александру и Торопу сопутствует целый отряд «храбров» - по видимому, свободных воинов, для которых война была профессией, и которые пользовались «правом отъезда», если хотели сменить господина. По именам среди храбров Александра Поповича упоминаются Добрыня Золотой Пояс (в других редакциях называемый Тимоней Резаничем) и Нефёд Дикун. На тот момент они все служили князю Константину и уже проявили свои боевые качества в прежних стычках на реке Ишне под Ростовом. Об историческом ростовском Добрыне уже шла речь в связи с убийством Андрея Боголюбского и войной между его братьями и племянниками (Добрыня Микитич из текста проклятия на стене Спасо-Преображенского собора в Переяславле и Добрыня Долгий, погибший в предыдущей битве на Липице в 1176 году). Широко известный былинный Алёша Попович отличается яркими индивидуальными чертами. Летописный Алексанлдр Попович не имеет этих черт (хитрости, доходящей до лукавства, насмешливости, своеобразной галантности и т. п.), он предстаёт как стереотипный средневековый воитель, главные качества которого - исключительная физическая сила и храбрость на поле брани.
Так постепенно разжигался пожар войны. К партийной борьбе новгородцев между собой одно за другим добавлялись непомерное властолюбие Ярослава Всеволодича и его личный конфликт со своим тестем Мстиславом Удатным, спор о старейшинстве между Юрием и Константином Всеволодичами, старый спор между городами Ростовом и Володимерем. Если вспомнить, что за Юрием, женатым на черниговской княжне, стоял клан Ольговичей, кровных врагов Мономашичей, к которым относились и смоленские Ростиславичи и суздальские Юрьевичи, то междоусобица приобретала уже поистине общерусский размах.
Союзные войска встали под Переяславлем Залесским, когда шла Фомина неделя (вторая по Пасхе). Пойманный близ города человек сообщил, что Ярослава нет ни в Переяславле, ни в Твери, ни в Торжке, но что он снова отступил со своими основными силами, а также с верными себе новгородцами и новоторами под защиту своего брата великого князя Юрия. Константин и Ростиславичи не решились брать приступом хорошо укреплённый Переяславль и пошли сразу к Юрьеву, на знаменитое Поле, где уже не раз сходились для решительных битв прежние поколения князей.
Всё это время Юрий, конечно, знал о неудачах Ярослава, и давно готовился дать отпор непрошенным гостям из Новгородской и Смоленской земель, к тому же теперь ему представлялся новый шанс усмирить Константина, причём на этот раз – навсегда. Примечательно, что кроме дружин профессиональных воинов суздальские князья поверстали в войско огромное количество боеспособных мужчин из населения своих городов и сёл. Возможно, это самый ранний в русской истории пример того, что теперь называется всеобщей воинской мобилизацией. Эта крайняя мера говорит о том, насколько суздальские князья были напуганы вторжением и насколько они были не уверены в своих силах вопреки новгородской летописной традиции, которая выставляет их крайне надменными людьми, которые до последнего момента презирали своих врагов.
На помощь Юрию и Ярославу также выступили их младшие братья Святослав и Иван. Не было только Володимера, который по итогам предыдущей стычки был отправлен Юрием на княжение в далёкий Переяславль Русский. В 1215 году Володимеру пришлось отражать половецкий набег, его войско было разбито, а сам он попал в плен. Но Юрий призвал на помощь своего доброго соседа и неизменного союзника – муромского князя Давыда Юрьевича, который и раньше поддерживал его в борьбе с Константином. К слову, этот муромский князь, как и ростовский храбр Александр Попович, является вероятным прототипом другого известного литературного персонажа – благоверного князя Петра из повести о Петре и Февронии.
Во всех летописных текстах помимо княжеских войск упоминаются отдельно городчане и бродники. Первые, вероятно, - это жители Городца Радилова (современный Городец в Нижегородской области), на то время небольшого города на левом берегу Волги на самой восточной окраине Суздальской земли. По какой-то причине городчане фигурируют в перечне войск князя Юрия как самостоятельная единица. Возможно, что Городец был чем-то вроде колонии в заволжских землях и пользовался некоторой автономией. Либо летописцам важно было заранее упомянуть городчан в виду той роли, которую потом сыграл Городец в судьбе Юрия. Что касается бродников, то под ними, вероятно, подразумевается наёмная речная вольница. Такие люди под таким же именем обычно упоминаются в источниках в связи с событиями в южнорусских землях. Бродники населяли нозвовья рек черноморского бассейна между реками Дунаем и Доном, но их появление на службе суздальского князя необычно. Впрочем, в летописных повестях о битве на Липице акцент всё-таки сделан не на том, что там сошлись представители разных русских земель и даже иноземные наёмники. В первую очередь, в этой междоусобице новгородцы должны были биться с новгородцами, а суздальцы с суздальцами, и это была не привычная стычка княжеских дружин, а масштабная война, затронувшая разные сословия. «Оле страшно чюдо и дивно, братие, - сетует летописец, – поидоша сынове на отца, а отцы на дети, брат на брата, рабы на господину, а господин на рабы».
19 апреля 1216 года новгородско-смоленское войско Ростиславичей вышло к городу Юрьеву Польскому. Константин со своим ростовским войском, как кажется, шёл отдельно от Ростиславичей и остановился несколько восточнее на речке Липице. Суздальско-муромские полки под общим командованием Юрия и Ярослава встали на реке Гзе к северу от своих противников, которые подошли раньше и перекрыли дорогу со стороны Володимеря. Ростиславичи увидели перед собой «всю силу Суздальской земли», и это зрелище, должно быть, несколько обескуражило их, ведь их собственные силы ещё не были собраны до конца. Необходимо было дождаться прибытия псковского князя Володимера Мстиславича, который должен был привести задерживавшийся белозёрский полк. Поэтому Мтислав и Володимер Рюрикович стали искать способ протянуть время и отсрочить битву хотя бы на день.
Ростиславичи отправили сотского Лариона послом к обоим предводителям суздальской рати по очереди. Великому князю Юрию Ларион передал короткое и вместе с тем кроткое слово Ростиславичей, которые де пришли биться, но вовсе не с ним: «Кланяемся! Нету нам с тобою обиды, обида нам с Ярославом», на что Юрий лаконично и твёрдо ответил: «Один есма брат с Ярославом!». Тогда Ларион поехал к Ярославу и передал ему строгую отповедь от его тестя Мстислава Удатного: «Мой есть Новгород и новгородци мои суть, а аз их. И се, новогородци и новоторжци плачуще вопиют на тебя ко Господу Богу и к Пречистей Его Метери Богородице, и к моей худости, яко изобиди еси их! Отпусти убо новогородцкиа гости и люди и новоторжци, и Волок возврати, и прочих волостей новогородцких отступися, а мир с нами возьми, а крест с нами целуй, еже к тому таковая не творити, и крови христианскиа не проливати, и чюжих не возхищати, и не в свои пределы не вступатися. А до великого князя Юрья Всеволодича несть нам ничтоже, ни обидения, ни насилия». Ярослав отвечал в своём обычном раздражительном тоне: «Мира не хощу, и гостей не отдам. И что взях, то у меня, и ещё хощу имати! Но убо и сего не весте от великиа вашиа глупости. Далече есте шли и вышли есте, акы овцы ко львом, акы телёнки к медведем, акы свиньи в поле, акы рыба на сухо!». Ларион вернулся с этими ответами к своим князьям. Ростиславичи видели, что Юрий и Ярослав давно уже всё решили и не собираются им уступать, особенно после того разорения, которое они учинили во владениях Ярослава.
Мстислав снова отправил Лариона с посланием – на этот раз к обоим братьям сразу, чтобы дополнить свои прежние претензии новыми со стороны Константина, интересы которого он взялся отстаивать. К слову, поездки Лариона туда-сюда на расстояние около десяти километров занимали время. Ларион передал слова Мстислава: «Пришли есмы брате, князь Юрьи и Ярославе, не на пролитие крови. Не дай Бог сотвори то, но управимся межи собе, яко един бо ясмя род и едино бо есмя племя. Дати старейшинство большему брату князю Костянтину, да посадити и в Володимере, а вам земля Суздальская вся, понеже естя меньшая братиа. А меня, князя Мстислава Мстиславича, не замайте, яз во обиде не хощу быти, но точию печаль ми есть, дабы кровь христианская не пролилася». На это князь Юрий отвечал Лариону: «Рци братье моей, князем Мстиславу и Володимеру: «Да ещё отец наш с Костянтином не управил, то ли хощите нас с ним умирити? Пришли есте, да куды хотите отити?», а брату нашему Костянтину молви: «Перемога нас, тобе вся земля». На этом переговоры, казалось, окончились, но и день уже клонился к вечеру, а оба войска оставались на своих местах, будто начать боялись и те, и другие. Однако ночью к Ростиславичам прискакал суздальский гонец, и передал, что его князья будут ждать их утром на Липицком урочище.
Самое подозрительная часть в летописных повестях о Липицкой битве – это пир в шатре великого князя Юрия накануне сражения. Странным кажется не только само по себе пированье в таких обстоятельствах, но и разговоры его участников. Тем не менее, с литературной точки зрения этот эпизод один из самых выразительных. Будто бы именно на ночном пиру суздальские князья набираются достаточно храбрости и принимают роковое решение принять бой. Этому решению предшествуют два драматических монолога, один – от старого боярина с говорящим именем Творимир, другой – от молодого боярина с таким же говорящим именем Ратибор.
Творимир убеждает молодых князей не надеяться на свою силу и взять мир с противной стороной, потому что правда не на их стороне: «Княже Юрьи и Ярославе! Яз стар и мало смыслю уже, да убо по моей старости лутчи есть мир взяти, и дати старейшинство старейшему брату князю Констянтину Всеволодичу, а новогородцкиа власти и люди отпустити, и чюжих не восхищати, и не в свои пределы не вступатися, но знати своя и сих стрещи и о сем стояти накрепко. О сем убо не зрите, яко мало есть их воинство, а вашего воинства много и безчислено, но убо не забывайте, яко Ростиславле племя князи мудры и храбры, а новогородци и псковичи и смольняне усердни суть к бою, а самого князя Мстислава Мстиславича и сами весте, каков есть, и яко от Бога дана ему храбрость паче всех, и есть у него мужи храбри зело и велици богатыри, яко лвы и яко медведи, не слышат бо на себе ран. Старейшаго же вашего брата Констянтина весте сами, яко его правда есть и ему подобает быти старейшему, ещё же и храбрых ныне не веси у него Александра Поповича и слугу его Торопа, Добрыню Рязанича Златого Пояса и Нефедья Дикуна».
Ратибор, напротив, подзуживает горячность Юрия и Ярослава лестью о непобедимости суздальских воинов: «Не было того ни при прадедех, ни при дедех, ни при отце вашем, оже бы кто вшёл ратью в сильную землю в Суздальскую, оже вышел цел. Хотя бы и вся Русская земля, и Галичская, и Киевская, и Смоленская и Черниговская, и Новогородская, и Рязанская, никаго противу сей силе успеют. Аже нынешние полцы, право, навержем их седлы». Князья похвалили молодого льстеца, а старого боярина прогнали с руганью. Откровенный панегирик в адрес врага из уст Творимира не устоял против «седлозакидательства» Ратибора. Причём последний не был совсем уж голословен. Суздальцы действительно до этого всегда побеждали захватчиков на своей земле (если вспомнить битву на Ждановой горе 1135 года или стояние на Влене 1181 года). Не всегда это происходило в открытом бою, тогда суздальцы пускались в тактические уловки, главное, что нападавшая сторона уходила восвояси, не достигнув своих целей, даже если удавалось нанести большой урон «земле» (как в ходе вторжения 1148 года, которое ни к чему не привело).
Наконец слово взял предводитель, великий князь Юрий, и обратился к пирующим с пугающе кровожадной речью: «Се пришёл вы товар в рукы, вам же буди кони, брони и порты. А человека оже кто имет живаго, то сам будет убит, аще и золотом шито оплечье, уби и, да не оставим ни единаго живаго. Аще кто ис полку утечёт не убит имем, а тех вешати или распинати. А о князех оже будут у нас в руках, то згадаем». Шитое золотом оплечье мог носить кто-нибудь из князей, в том числе брат Юрия Константин, но в данном случае этот символ знатности и богатства не гарантировал никому сохранение жизни и почётный плен. Обрекая врагов на неизбежную гибель, Юрий тем самым заранее произносил приговор над собой и своими людьми. Его злоба и гордыня призваны были оттенить великодушие Константина и его союзников-Ростиславичей.
Отпустив гостей, Юрий остался со своими братьями. Уверенный в предстоящей победе, он решил распределить княжеские столы, которые после битвы обещали стать вакантными. Напомню, что на тот момент Ростиславичи контролировали не только родовой Смоленск, но и Киев, и Новгород и, судя по всему, Галич. «Мне, брате княже Ярославе, – говорил Юрий, – Володимерьская земля и Ростовьская, а тебе Новгород, а Смоленск брату нашему Святославу, а Киев даи черниговским князем, а Галич нам же». Примечательно, что Юрий не забыл о родственниках своей жены, черниговских Ольговичей и собирался передать Киев им.
Только после пира, речей и дележа шкуры неубитого медведя, Юрий и Ярослав отправили гонца к своим противникам звать их на Липицу, и сами выдвинулись туда же. На Липице уже находился Константин со своими ростовцами. Когда же Ростиславичи привели смолян и новгородцев, их движение вызвало переполох в суздальском войске. Опасаясь подвоха, Юрий и Ярослав поднялись на холм, называемый Авдовой горою, и встали там, наскоро укрепив свой лагерь плетнём и кольями.
Когда ночью накануне битвы Ростиславичи соединились с Константином, они взяли с него новое крестоцелование, которым Константин вторично подтверждал, что он не перейдёт на сторону младших братьев. Видимо, решение отстаивать свои права с помощью чужаков далось ему нелегко. Не только Ростиславичи сомневались в искренности Константина, но и он сам не вполне полагался на лояльность своих собственных воинов, которым предстояло драться со своими земляками и родственниками. На случай неудачного хода битвы Константин предупреждал Ростиславичей: «мои люди к боеви не дерзи, там и разидутся в городы: едини бо суть в родстве, и в племяни, и в кумовстве». С тем большим удивлением союзники обнаружили наутро, что суздальского войска нет в поле. Ночью оно укрепилось на крутой Авдовой горе плетнём и кольями. Тогда Ростиславичи и Константин заняли соседний пологий холм, который назывался Юрьевой горой. Между этими двумя холмами лежала болотистая «дебрь» и протекал ручей. Для «правильного» сражения это место подходило меньше всего.
Понимая невыгоду своего положения, союзники на всякий случай отправили ещё одного гонца к суздальским князьям, прося их, чтобы они свели своих людей с холма и выстроились на ровном месте в урочище, которое они сами же и назначили местом битвы накануне. Но Юрий, подобно своему отцу, считал себя в праве воевать на своей земле так, как ему хочется, а не как это принято в неписанных обычаях княжеско-дружинной среды. Как его отец «перестоял» киевского князя Святослава Всеволодича в недосягаемой позиции на реке Влене в 1181 году, так мог и он сам надеяться перестоять Ростиславичей и Константина, засев на Авдовой горе. Он даже нашёл уместным пошутить в этой ситуации: «Пошли есте чрес землю, то сее ли дебри не переидете?». Ростиславичи были растеряны. Они дали волю молодым охотникам из своего войска завязывать стычки с такими же охотниками из противного войска, пробуя свои силы, но настоящего боя из этого не вышло. Молодёжь билась неохотно и скоро разошлась, жалуясь на холод и слякоть. Оба войска угрюмо простояли друг против друга весь остаток дня.