Он успел к «Утренней почте». Натовцы — нет.
13 сентября 1987 года над Баренцевым морем советский истребитель Су-27 столкнулся с норвежским разведывательным самолётом P-3C Orion. Технически — воздушное происшествие. Фактически — один из самых дерзких эпизодов холодной войны, о котором не принято говорить в учебниках.
А в центре всего этого — лётчик Василий Цымбал, который просто хотел посмотреть телевизор.
Баренцево море в конце 80-х было не просто водой. Это была шахматная доска, по которой с обеих сторон ходили без объявления партии. Советские подводные лодки Северного флота держали курс через здешний фарватер — и это прекрасно знало командование НАТО. Норвежский P-3C Orion мог висеть в воздухе до двенадцати часов подряд, фиксируя всё, что движется под водой. Идеальная машина для слежки. Почти невидимая. Почти.
В то воскресенье дежурил Цымбал.
Он ждал. В помещении дежурной смены, поглядывая на часы — в 11:00 начиналась «Утренняя почта», любимая эстрадная программа. В анонсе обещали кого-то из звёзд. Но именно в этот момент поступил приказ: поднять истребитель в воздух.
Задание было стандартным. Выйти на норвежца, вести наблюдение, не допустить нарушения границы. Всё, как всегда. Два самолёта из разных миров кружат друг вокруг друга над холодным морем — привычная хореография холодной войны.
Только у Цымбала были другие планы на утро.
Он зашёл под «Орион» снизу, перекрыв всю оптику разведчика. Норвежцы попробовали сбросить скорость — рассчитывали, что советский истребитель не удержится на такой малой и начнёт сваливаться. Логичный расчёт. Почти правильный.
Скорость сваливания у Су-27 оказалась значительно ниже, чем у патрульного самолёта. Это не интуиция пилота — это конструктивная особенность машины, которую советские инженеры закладывали намеренно. Су-27 создавался в том числе для именно таких ситуаций: удерживать позицию там, где другие уже падают.
«Орион» начал терять высоту.
Снижаясь, норвежский самолёт задел винтом правый киль Су-27. Для истребителя — царапина: повреждена только радиопрозрачная законцовка. Для «Ориона» всё серьёзнее: обломки лопастей повредили собственный фюзеляж и один из четырёх двигателей. Норвежцы развернулись и пошли домой.
Цымбал доложил: цель устранена, нарушитель уходит.
Можно было возвращаться. Но Василий решил проводить гостей по-русски.
Су-27 догнал уходящий «Орион», зашёл сверху — и начал сливать на него топливо. Авиационным керосином. Прямо на фюзеляж норвежского разведчика.
Норвежские пилоты в эфире были в истерике. Они передавали, что подверглись атаке советского истребителя, получили повреждения, а затем были облиты топливом. На подлёте их уже встречал эскорт из двух F-16.
Довольный Цымбал вернулся на аэродром, зарулил на стоянку и бегом побежал в дежурку. «Утренняя почта» как раз начиналась.
Техник обнаружил повреждение законцовки сразу. Зашёл. Спросил. Цымбал объяснил: мол, кульбиты, тряска, само сломалось. Записали в журнал. Починили. Забыли.
День был солнечный. Всё было тихо.
Буря пришла ближе к ночи.
Норвежская сторона направила официальный протест. Советский посол в Осло получил ноту. МИД передал министру обороны. На следующее утро в полк прибыла высокопоставленная делегация.
Цымбал держался уверенно: летел согласно инструкциям, норвежец сам изменил курс, никаких нарушений не было. Версия была аккуратная. Почти убедительная.
Но у норвежцев была видеозапись.
На экране отчётливо — бортовой номер 36. И Василий Цымбал, снявший кислородную маску, широко улыбающийся и показывающий норвежским пилотам неприличный жест прямо в камеру.
Отрицать было нечего.
Советская сторона составила ответ в духе дипломатической классики: ваш экипаж действовал некорректно и сам спровоцировал решительные действия нашего лётчика. Извинений не последовало. Никто их и не ждал.
Это была норма холодной войны. Обе стороны прекрасно понимали правила игры: нарушаешь — получаешь. Другой вопрос, что именно.
Цымбалу досталось внутри — как следует. Его снова перевели: теперь в Крымск под Краснодаром. Долго заставляли пересдавать наставления и инструкции, прежде чем допустить к полётам. Своеобразный советский способ напомнить: ты военный лётчик, а не артист эстрады.
Инцидент 1987 года вошёл в историю как одно из наиболее задокументированных столкновений самолётов в эпоху холодной войны — не боевое, но от этого не менее красноречивое. Именно такие эпизоды показывали, насколько тонкой была граница между демонстрацией силы и настоящей катастрофой. Разница в несколько метров, несколько секунд — и дипломатическая нота превратилась бы во что-то совершенно другое.
Но Цымбал знал, что делает. Или, по крайней мере, хотел верить в это.
Примерно за год до инцидента над Баренцевым морем у него за плечами уже был другой эпизод — с японским пограничным кораблём на Дальнем Востоке. Тогда форсаж его Су-27 на сверхмалой высоте сдул с палубы один из двух вертолётов прямо за борт. После этого Цымбала и перевели под Мурманск. Он был из тех людей, рядом с которыми история не стоит на месте.
Василий Цымбал прожил ещё тринадцать лет после того дня над Баренцевым морем.
В 2000 году его не стало. Не в воздухе — на земле, в результате несчастного случая вне службы. Он был похоронен в Крымске — в том самом городе, куда его отправили остыть после скандала с норвежцами.
Есть что-то горькое в этой биографии. Лётчик, которого ни один норвежский F-16, ни один истребитель НАТО так и не смог остановить в воздухе, ушёл совсем иначе. Земля оказалась опаснее неба.
Холодная война закончилась. Норвегия и Россия стали партнёрами — на какое-то время. Инцидент над Баренцевым морем превратился в исторический курьёз, который цитируют в статьях о воздушном праве и правилах сближения военных самолётов.
А где-то в архивах норвежских ВВС до сих пор лежит видеозапись. Бортовой номер 36. Улыбка. Жест.
И человек, который всё это сделал — потому что хотел успеть к «Утренней почте».