Даже сейчас, спустя двадцать два года, при воспоминании о том, с каким настроением я спускалась по лестнице, чтобы сесть в разнаряженную машину и поехать на собственную свадьбу, меня охватывает ледяная дрожь. Почему-то мне казалось тогда, что стоит мне только увидеть Павла, заглянуть ему в глаза — и я сразу пойму, действительно ли я представляю для него не больше, чем неизбежную необходимость на пути к покорению столицы. «Дурочка, но ведь до сих пор у тебя не было сомнений в том, что он тебя любит!» — уговаривала я себя. Но в горле стоял ком, и белоснежное платье с невесомой фатой, которыми до сих пор я не могла налюбоваться, вдруг стали казаться глупым мещанским нарядом, захотелось выскользнуть из него, бросить… Что стоит это платье, если он меня не любит?
— Ты прямо как на каторгу идешь, Танюша, — сказала мне мама, обнимая на пороге. — Ох, дочка, вспоминаю себя на твоем месте — я тоже тогда так волновалась, так волновалась! И ничего — тридцать лет прожили, не хуже людей, хотя всяко у нас хватало, конечно… Иди, Танечка. И будь счастлива!
Я спустилась вниз, к ожидавшему меня Павлу. Была поздняя весна. Как будто бы вдруг тоже решив принять участие в свадебном торжестве, май бросил мне под ноги нежную зелень травы, пышные шапки первых одуванчиков, полил наши головы солнечными лучами, осыпал прозрачными лепестками яблоньки, что росла неподалеку… Я стояла возле невозможно красивого, одетого в элегантную «тройку» кремового цвета Павла, — улыбаясь, он протягивал мне маленький, но изящный букет с длинными свисающими лентами — и смотрела на него, не отрываясь.
— Что с тобой? — улыбка слетела с его лица, он взял меня за руку. Как тогда, в Сокольниках…
— Скажи, — спросила я, чуть не плача, — скажи — ты меня и вправду любишь?
— Да ты что? — Он даже побледнел от возмущения. — Да ты что, Танька? Что с тобой? Комплекс невесты, что ли?
— Нет, ты скажи мне. Пожалуйста!
Не обращая внимания на то, что безнадежно сминает этим свой шикарный костюм, Павел снова присел передо мной на корточки. Только теперь он смотрел на меня снизу вверх, как взрослый заглядывает в лицо заплаканному ребенку:
— Танька, Танюха, родная моя, — голос у него был такой проникновенный, что нельзя, невозможно было ему не поверить! — Клянусь тебе всем, что есть у меня дорогого, самим собой клянусь, Сокольниками, где мы с тобой поцеловались, вот этой яблоней, всем сегодняшним днем — я тебя люблю! Я с ума по тебе схожу, Танька! Честное слово! Клянусь! Выброси из головы все свои плохие мысли и, пожалуйста, пойдем скорее поженимся!
Я бросилась ему на шею, глотая слезы. Он бережно подхватил меня за спину, поднял, понес к машине.
— А вот ревешь ты совершенно напрасно, — сказал он снова улыбаясь, я слышала это по голосу. — Размажешь макияж — люди будут говорить, что тебя насильно замуж выдают… Хотя, честное слово, Танька, я бы от тебя никогда не отказался!
* * *
Через месяц после свадьбы мои родители переехали жить на дачу в Жуковском, и маленькая, но уютная «сорокапятка» на «Речном вокзале» стала целиком в нашем распоряжении. Ларкины слова о том, что я иду у мужа «за коммерческий проект», все-таки не шли у меня из головы целый год. А через год я раз и навсегда перестала думать об этом: никакая актерская игра не смогла бы придать столько сияния его глазам, когда я сказала, что жду ребенка.
— А ты меня не обманываешь? — спросил он подозрительно. И тут же сам рассмеялся своему тону: — Не сердись, Танька! Это я от неожиданности.
— Ты рад?
Он подхватил меня и закружил по комнате:
— Я рад, я рад, я рад! Ты даже не представляешь себе, как я рад!
…В тот вечер мы пили шампанское, и Павел, держа меня за обе руки, смотрел блестящими от счастья глазами. Больше я ничего не помню об этом вечере. Я заметила, что это вообще общее свойство всех счастливых вечеров — о них не запоминаются никакие подробности, кроме того, что хочется немедленно уснуть или умереть, потому что лучше уже не будет…
Через девять месяцев я вернулась из роддома домой с близнецами — Анькой и Ванькой. Павел работал в каком-то заштатном НИИ, куда его направили по распределению, и параллельно проворачивал свои бесконечные сделки. После декрета я возвратилась на свою работу — в бухгалтерию вентиляторного завода. Так прошло несколько лет. Мы не бедствовали, но…
Сейчас, стоя в прихожей у зеркала, я не могу понять: когда это началось? Почему, по какой причине мы стали так отдаляться друг от друга?
«Заел быт» — сказать так было бы проще всего. Но в глубине души я чувствую, что это верно только наполовину. Хотя и «быт» я бы тоже не стала полностью сбрасывать со счетов. Принято считать, что на самом деле он «заедает» только очень ограниченных женщин. И дети — цветы жизни — должны приносить только радость, умиление, счастье и ничего больше.
И все это у нас было — и радость, и умиление, и счастье. Продолжая разглядывать свое отражение, я улыбнулась сквозь слезы милым сердцу воспоминаниям.
Вот трехлетняя Анька, обсыпанная мукой и крахмалом, озабоченно выпроваживает меня с кухни:
— Мама, не мешай мне!
— А что ты делаешь?
— Тебе помогаю…
Укладывая ее спать, я всегда предлагала взять в кровать игрушку:
— Иди и выбери, кто сегодня с тобой спать будет.
— Мама, — ни секунды не думая, отвечает мне Анютка.
— И кто еще?
— Папа.
Добрая, ласковая, любящая девочка! У сына сантиментов было поменьше — так полагается мужчине! Он обожал задавать вопросы.
— Что это за палочка на небе? — спрашивал он у Павла по дороге из детского сада.
— Это след от реактивного самолета, — отвечал Павел.
— Давай его поймаем?
— Мы не сможем. Самолет большой и летит очень высоко.
— Давай веревочкой!
— Ну веревочка должна быть о-очень длинной!
— Так пойдем купим!..
А другой раз, когда Аня бренчала на пианино (она была очень музыкальной девочкой), Ванька рассуждал, глядя на нее:
— Газ есть, сцепление есть, а где же тормоз?
Помню еще, как я смотрела телевизор, и дети играли тут же. Краем глаза Аня заметила, что в фильме по сюжету схватили женщину. Спрашивает:
— А тетю поймали?
— Да, — говорю, — поймали.
— А кто ее поймал?
— Плохие дяди.
— А что с ней сделают?
— Не знаю.
Господи, как мы смеялись тогда, глядя на них, с какой любовью Павел переводил смеющиеся глаза с детей на меня и как обещающе сжимал мою ладонь!
Пусть их было немного — но они все-таки были. Другие, совсем другие дни!
А потом? Что было потом? Все произошло так постепенно…
* * *
…Скажите честно: когда вы последний раз держали в руках книгу-пособие по «правильному» воспитанию детей? Верно! Тогда, когда только еще готовились стать матерью. В то время в воображении вырисовываются лубочные картинки: тихий вечер, свет настольной лампы, голубоглазое чадо с огромным бантом (в матросском костюмчике), доверительно прижавшись к вашему плечу, рассказывает маме о своих детских секретах. Сказка на ночь, трогательное прощание, легкий поцелуй, и не забыть подоткнуть одеяло…
«Дети должны расти в атмосфере любви и взаимопонимания», — авторитетно учат нас многотомные лощеные «пособия по воспитанию». Не кричать, натопать, не ругать, общаться с ребенком не менее трех-четырех часов в день, уважать его мнения и ошибки, учитывать желания, обнимать-целовать и воспитывать только личным примером.
Но все эти идиллистические картинки моментально испарялись у меня из головы, когда я, заезженная начальством и растрепанная транспортом, открыв дверь своей квартиры, и:
— увидев груды неглаженого белья,
— горы немытой посуды,
— наступив в наложенную щенком посреди коридора кучу,
— обнаружив протекающий кран на кухне
— и дневник с двойкой — под диваном, я упиралась взглядом в собственное чадо, явившиеся домой на три часа позже условленного времени.
— Где ты был?! Почему до сих пор не сел за уроки? Откуда двойка? Кто обещал смотреть за щенком — мне он не нужен, завтра же увезу к бабушке в деревню!! Откуда эта дырка на колене и во что превратились новые ботинки?
Яростно надраивая накопившуюся посуду («Уж тарелки-то за собой хотя бы могли вымыть!»), глотая злые слезы и пестуя накопившееся за день раздражение, в такие дни я «добрым тихим словом» вспоминала кабинетных психологов, пишущих о праве ребенка на собственные желания и ошибки. Наверняка им не приходилось ликвидировать последствия наводнения в ванной и объясняться с соседями из-за того, что ваш балбес решил поиграть в кораблики и устроил дома римейк картин Айвазовского.
— Что ты делаешь? Сколько раз тебе говорить!
Крик, плач, шум, рев, угрозы, наказания, наконец:
— Мамочка, я больше не буду!
И итог дня: мигрень, мокрое полотенце на голове, жалость к самой себе, бессонница и мысли на тему — бог мой, на что уходит моя жизнь?
Но вот все успокоились (или затаились), в квартире тишина, за стенкой — судорожные всхлипывания сына, подвывания дочки, муж нервно к у" т на кухне.
Эмоции выплеснуты. Пусть хоть таким образом, но я получила психологическую разрядку.
Статус-кво восстановлен — пускай не навсегда. Посуда вымыта, в квартире порядок, оба чада, проревевшись, засели за уроки.
Наступает ночь… Дети спят, и в окно, крадучись, заглядывает полная луна — сообщница влюбленных. Но в ушах еще звенят отголоски недавнего скандала, и огромная тяжесть лежит на душе. И, делая вид, что ничего не происходит, мы с Павлом ложимся в постель и синхронно поворачиваемся друг к другу спинами…
* * *
А может быть, все было совсем не так? Ведь и Павел очень изменился за эти годы.
Очень долго он не мог найти себя. Бросался из одного бизнеса в другой, где-то терял, на чем-то зарабатывал. Но всегда это были какие-то одноразовые проекты, нацеленные на сиюминутный заработок. В нашей малогабаритной квартирке появилась добротная мебель, красивая посуда, у моих детей было все самое лучшее, мы никогда не покупали одежду или продукты на дешевых рынках.
Но мужу всего этого было недостаточно.
Он всегда мечтал стать настоящим Бизнесменом, тем, о которых говорят, к мнению которого прислушиваются. Но долго не мог определить для себя, какую нишу освоить. Мебельным бизнесом, который в конце концов и принес Павлу все, о чем он мечтал, муж занялся тогда, когда Анька и Ванька пошли в пятый класс.
Дела Павла быстро пошли в гору. У него появился собственный офис на Полянке, небольшая, но мобильная армия подчиненных. Муж начал разъезжать по Москве на машине с собственным шофером, стал завсегдатаем светских мероприятий. У него появились странные привычки, например, он любил заказать в дорогом ресторане что-нибудь особенно экзотическое и такое же несъедобное — для того только, чтобы дать понять окружающим, что он может себе это позволить.
Но самое главное — он заставил меня уйти с работы.
Не могу сказать, что работа в бухгалтерии вентиляторного завода была для меня страшно интересной и увлекательной. Но все-таки это была работа.
— Понимаешь, от того, что я каждый день встаю пораньше, умываюсь, одеваюсь, крашусь, иду на работу, общаюсь с людьми — я чувствую себя человеком! — объясняла я ему, из последних сил сопротивляясь его намерению превратить меня в домашнюю хозяйку. — Ну зачем, зачем ты хочешь запереть меня дома? Ведь дети уже большие, им не нужна нянька! Анька вон уже даже котлеты умеет жарить!
— При чем тут твои котлеты? — морщился Павел. — Пойми: от того, что моя жена служит в какой-то бухгалтерии, я теряю деловой авторитет! Что это за руководитель такой, который жену прокормить не в состоянии — вот о чем будут говорить!
— Да мне все равно, что будут говорить, Павел!
— Милая моя, ты мне вредишь, понимаешь?
Я не понимала этого, но подчинилась — я всегда ему подчинялась.
И вот уже десять лет я сижу дома. Поддерживаю чистоту, готовлю изысканные обеды, мою, стираю, глажу, выношу мусор, хожу по магазинам. Из интересной молодой женщины с удачно скроенным бытом я превратилась в простую домохозяйку, которой все чаще и чаще лень вылезать из домашнего халата.
Рассказ "Все еще будет" 6 часть
А еще, в дзене появились донаты. Поддержать автора можно 👉ТУТ👈