Когда Андрей в коридоре сказал в трубку: «квартиру на Димку перепишу, не переживай», я стояла в спальне с его рубашкой в руках. Рубашку я не уронила. Уронила рукав, который складывала.
Дверь была прикрыта неплотно. Голос мужа доходил до меня будто через вату: глуховатый, торопливый, с ленцой в конце фразы. Он всегда так говорил, когда хотел быстро закрыть тему. Потом щёлкнул отбой.
Я стояла ещё минуту. Потом дожала рукав.
На кухне зашумел чайник. Я вышла и спросила, как всегда, про ужин. Котлеты есть, сказала я. Он сел к столу. Котлету не тронул.
Димку я не знала. В нашей семье не было ни одного Димки. У моей дочери Кати, которая жила с мужем в Подольске, сына звали Матвеем. У сестры Андрея детей не было вовсе. У его друзей я всех перебрала в голове, пока расставляла тарелки: Серёжины двое – девочки, Лёша-холостяк, Валя с двумя внуками, Егор и Коля.
Никаких Димок.
Квартира, про которую он говорил, могла быть только одна. Наша. Трёшка на Хорошёвке, в которой я выросла. Мать оставила её мне по завещанию, я помнила, как подписывала у нотариуса, помнила запах лака на столе и ручку с облупившимся колпачком. Потом, лет восемь назад, Андрей сказал, что пополам удобнее, для банка, кредит дадут быстрее. Я подписала. Я всегда подписывала.
Вечером он лёг рано. Сослался на голову. Я осталась на кухне.
Поставила чайник второй раз. Не потому, что хотела чая. Просто надо было чем-то занять руки.
Наутро муж уехал в гараж. Он ездил туда по субботам, возился с машиной, которой было больше лет, чем нашему браку. Я обычно не ходила. Но в этот раз я попросила подбросить меня по дороге в магазин. Он кивнул.
Пока он открывал ворота, я сделала вид, что ищу в машине очки. Потом вспомнила про банку огурцов, которую хотела забрать. Он пожал плечами и ушёл к капоту.
В гараже пахло машинным маслом, старой резиной и немного яблоками. Яблоки всегда лежали в ящике у задней стенки, с осени. Я прошла мимо полок, мимо банок с огурцами, которые стояли на самом виду. Я не за ними пришла, я это уже понимала.
За ящиком с яблоками стояла картонная коробка. Коробку я видела и раньше. Думала, инструменты. Или старые журналы. Коробка была перемотана синим скотчем, скотч местами отошёл, и из-под него выглядывал уголок газеты.
Я присела. Скотч поддался сразу, будто его клеили давно и не раз открывали.
Сверху лежала детская красная машинка. Железная, тяжёлая, с облупившейся краской на крыше. Одно колесо крутилось плохо. Я подержала её в руке. Металл был холодный, шершавый, пах немного ржавчиной и чем-то ещё, чужими пальцами, которые её долго держали.
Под машинкой – тетрадь в клетку. На обложке детским крупным почерком: «Дима, 1 класс». Ниже, той же рукой, но кривее: «2003 год».
В две тысячи третьем моей Кате было десять. Моему мужу – сорок один. Мы уже восемь лет как были женаты.
Я перелистала тетрадь. Палочки, крючки, ровные ряды. На последней странице рисунок. Мужчина и мальчик, оба улыбаются, между ними машина. Над мужчиной крупно: «ПАПА».
Я закрыла тетрадь.
Под тетрадью лежали фотографии в конверте. Штук десять. Я достала первую. Андрей на даче, у мангала, рядом мальчик лет семи. Волосы светлые, как у Андрея в юности, нос моего мужа, узкий, с горбинкой. Мальчик держал эту самую красную машинку.
На второй фотографии мальчик был постарше, лет двенадцати. Сидел на велосипеде у подъезда, которого я никогда не видела. На третьей – взрослый парень, двадцать с чем-то, стоял у машины, обнимал Андрея за плечо. Они были одного роста. У них были одинаковые уши.
Я сложила всё обратно. Скотч приклеила как смогла. Банку огурцов взяла с полки, ту, что побольше.
Андрей уже закрыл капот.
– Нашла? – спросил он, не глядя.
– Нашла, – сказала я.
По дороге домой мы молчали. Я смотрела в окно на свой район, на ларёк, где покупала хлеб двадцать лет, на пятиэтажку, в которой умерла моя мать, на школу, куда ходила Катя. Всё это стояло на своих местах. Только я сидела рядом с чужим человеком.
Дома он сел к телевизору. Я пошла в ванную и закрылась. Не плакала. Села на край ванны и посмотрела на свои руки. Руки были как руки. Ногти коротко, кольцо обручальное, на среднем пальце правой – колечко матери.
Подумала: значит, где-то в городе живёт человек, который называет моего мужа папой. Значит, этот человек ходил в первый класс в две тысячи третьем. Значит, его мать знала про нас, а я про неё – нет.
Значит, «Димка» не чужой мужик.
Для меня – чужой.
Я вышла из ванной и позвала мужа по имени. Он повернул голову от экрана, не сразу.
– Кому ты вчера обещал переписать квартиру?
Он помолчал. Подумал, наверное, соврать. Я это видела по тому, как он дёрнул плечом. Он всегда так делал, прежде чем придумать.
– Ты слышала, – сказал он.
– Слышала.
Он выключил телевизор. Положил пульт на подлокотник. Пульт соскользнул и упал на пол. Андрей его не поднял.
– Вера, я давно хотел тебе сказать.
– Сколько – давно?
– Лет двадцать восемь.
Я села в кресло напротив. Не сказала ничего. Иногда молчание вынимает из человека больше, чем вопрос.
Он говорил долго. Про женщину, которая работала с ним в девяносто шестом. Про то, что он не знал о ребёнке три года. Про то, что потом знал, но, как он выразился, «не умел сказать». Про то, что ездил к мальчику раз в месяц, возил игрушки. Про то, что мать мальчика не просила ничего и замуж не выходила, растила одна. Про то, что Дима вырос, выучился, работал, а полгода назад попал в аварию, столкнулся с пьяным на трассе. Позвоночник. Коляска. Операции.
– Мать его умерла в прошлом году, – сказал Андрей. – От сердца. Он остался один. Квартира у них съёмная. Своей нет.
Я слушала и смотрела на ковёр. Ковёр был бежевый, с тёмным вензелем по углу. Я выбирала его в две тысячи седьмом, в магазине на Сходненской. Помнила, как Андрей сказал тогда: бери, какой нравится, тебе тут жить.
Мне тут жить.
– И ты решил переписать ему нашу квартиру.
– Свою половину, – сказал он.
– Наша квартира – квартира моей матери.
Он молчал.
– Ты подписала её пополам, – сказал он тихо. – Восемь лет назад.
– Ты сказал, для кредита.
– Кредит был.
Я встала. Подошла к окну. На улице уже темнело, загорелись фонари, один мигал, как мигал последние три года. Его никто не менял.
– Я хочу его увидеть, – сказала я, не оборачиваясь.
– Кого?
– Диму.
Он не ответил сразу. Потом всё же кивнул и сказал, что хорошо.
Во вторник я поехала в больницу одна. Андрей хотел со мной, я не пустила. Хотела посмотреть сама, без его руки на моей спине.
В палате было трое. Дима лежал у окна. Худой, бледный, с прямым носом, мой муж в молодости, если у моего мужа убрать двадцать пять лет и щетину. Он увидел меня и сразу понял, кто пришёл. Я тоже поняла. Он знал обо мне всё это время. Знал лучше, чем я о нём.
– Здравствуйте, – сказал он.
– Здравствуй.
Я принесла яблоки из того ящика в гараже. Не знаю зачем. Положила на тумбочку.
На тумбочке, среди баночек с таблетками и стакана с трубочкой, стояла красная железная машинка. Та самая. Одно колесо не крутилось.
– Мама положила в рюкзак, когда меня сюда везли, – сказал Дима, заметив мой взгляд. – Сказала, на удачу. Она не знала, что умрёт раньше меня.
Я взяла машинку в руки. Она была холодная, как в гараже. Пах металл и пальцы, теперь уже чужие.
Мы разговаривали час. Он не просил ничего. Сказал, что от квартиры откажется, если я против, что не знал, что отец со мной не говорил. Сказал, ему стыдно. Сказал, простите.
Я положила машинку обратно на тумбочку. Ответила, что отказываться не надо. Что это теперь его дело с отцом. Не моё.
Вышла из палаты и в коридоре прислонилась лбом к стене. Стена была прохладная, кафельная, пахла хлоркой.
Домой вернулась поздно. Андрей сидел на кухне, не ел. Смотрел в стол.
– Я не буду подписывать ничего, – сказала я. – И против не буду. Делай, что считаешь нужным.
Он поднял глаза.
– Только ты съедешь. Не сегодня. Когда успеешь.
Он кивнул. Не спорил. Кажется, он готовил это «не спорил» давно.
Документы мы переоформили через месяц. Свою половину он отписал Диме. Мою половину я оставила себе. Купить половину мужа я не могла, денег столько не было. Значит, мы теперь с Димой совладельцы. Так бывает, когда жизнь не складывается в аккуратные коробочки.
Андрей снял однушку в соседнем районе. Забрал рубашки, книги, инструменты из гаража. Коробку с яблоками оставил, сказал, что не хочет её больше видеть. Коробку я вынесла на помойку сама.
Красную машинку у Димы я не взяла. Она осталась у него, на тумбочке в квартире, которую он снял до выписки. Иногда я его навещаю. Иногда нет. Он учится заново ходить, это долго.
На моей полке в прихожей теперь стоит другая машинка. Новая, тоже красная, тоже железная. Я купила её в магазине игрушек на Ленинградском проспекте, в отделе «мальчикам». Продавщица спросила, внуку ли. Я сказала, что да.
У меня нет внука. У моей дочери дочка.
Но иногда, когда я прихожу с улицы и вешаю пальто, я смотрю на эту машинку и думаю: двадцать восемь лет рядом со мной жил человек, у которого был ребёнок, а я не знала. И всё это время на моей полке могла бы стоять такая же машинка. Только я бы знала, зачем она стоит.
Теперь знаю.
Одно колесо у неё тоже не крутится. В магазине крутилось. А дома перестало. Бывает.