(в принципе, эта версия могла бы стать основой для крутого сценария художественного фильма, в том числе и стиле боевика или приключений).
Глава 1. Слобода
Весной 1734 года Александрова слобода была тиха и безлюдна. Цесаревна Елизавета Петровна, дочь Петра Великого, томилась здесь в вынужденном уединении. Её двор — несколько фрейлин, слуги, иногда приезжали братья Разумовские, чтобы скрасить одиночество.
Однажды, гуляя по слободе, она заметила молодого человека, который стоял перед Успенским собором и что-то торопливо записывал в тетрадь. Одет он был просто, по-крестьянски, но лицом светел и статен.
— Ты кто, отрок? — спросила Елизавета, остановившись.
Молодой человек поклонился, не выказывая страха:
— Михайла Ломоносов, ваше высочество. Студент московских школ. Прибыл взглянуть на места, где государь Иван Васильевич предавался благочестию и размышлениям.
Цесаревна удивилась. Она привыкла видеть в слободе смиренных монахов и редких торговцев, но чтобы крестьянский сын сам пришёл изучать историю... Это было ново.
— И что же ты пишешь? — спросила она, заглядывая в тетрадь. Там были стихи.
— Витийство, — ответил Ломоносов. — Слово о красоте земли русской. О силе её правителей и величии их духа.
Елизавета улыбнулась. Она знала цену лести, но в его словах, кажется, не было лжи. Была искренняя любовь к русскому, к своему, к тому, что было дорого и ей — дочери Петра.
— Приходи завтра, — сказала она. — Почитаешь мне вслух.
Это был их первый разговор. А потом была их первая встреча.
Глава 2. Москва
Следующая встреча произошла через год в Москве, куда Елизавета приехала ненадолго, тайно, чтобы повидать братьев Разумовских. Ломоносов в ту пору уже был в Петербурге, но по делам Академии отправился в Первопрестольную. «Дела Академии» в Москве случились не просто так, а по настоятельной просьбе Цесаревны к Разумовскому их организовать.
Они встретились в доме Алексея Разумовского. Елизавета, узнав молодого стихотворца, велела позвать его в свои покои.
— Я помню тебя, — сказала она. — Ты тогда говорил о величии русского царства. А что скажешь ныне?
Ломоносов не смутился:
— Скажу, что негоже потомству Петра жить в тени иноземцев и мелких немецких властителей. Русская наука должна быть на русском языке, а русский Царь — на русском престоле.
Цесаревна задумалась. Его слова были смелы, почти крамольны, но они звучали в унисон её мыслям.
— Ты дерзок, Михайла, — молвила она.
— Истина не может быть робкой, — ответил он.
Она оставила его ужинать. С того дня, когда они бывали в Москве одновременно, Елизавета искала встречи с ним. Нет, она их организовывала, через посредников договариваясь, чтобы Академия отправляла именно этого студента с поручениями в Москву. Говорили о науке, о вере, о будущем.
В ту же ночь, после их откровенного разговора о судьбе России, Елизавета позвала к себе Алексея Разумовского. Тот вошёл, хмурый, с непроницаемым лицом.
— Ты звала, матушка? — спросил он, исподлобья глядя на цесаревну.
— Звала, Алёша. Садись, — Елизавета указала на кресло напротив. — Вижу, неспокоен ты. Что гнетёт?
Разумовский помолчал, затем выдохнул:
— Студент этот. Ломоносов. Люди уже судачат. Говорят, цесаревна слишком часто стала ездить в Москву... и всё к нему.
— И что же говорят? — Елизавета усмехнулась.
— Говорят, что забыла ты о своём положении, — Разумовский повысил голос. — Что позоришь себя связью с мужиком! А я, как твой друг и... — он запнулся, — как человек, тебе преданный, должен был напомнить: береги честь. И нас береги, кто рядом с тобой.
Елизавета встала, подошла к окну. Долго молчала. Потом обернулась, и в глазах её горел холодный огонь.
— А ты, Алёша, думаешь, я по глупости это делаю? — спросила она тихо. — Или от распутства?
Разумовский опешил.
— А для чего же? — спросил он.
— Для того, — Елизавета говорила теперь твёрдо, чеканя каждое слово, — чтобы у тех, кто за мной следит, не возникало сомнений: зачем цесаревна ездит в Москву. Пусть думают, что любовь. Пусть докладывают наверх, что Елизавета Петровна грешит с простолюдином, забыв о гордости. Пусть ищут мужика в её постели, а не заговорщиков в её свите.
Разумовский вскочил.
— Так ты... — начал он.
— Да, — перебила Елизавета. — Это алиби, Алёша. Дымовая завеса. Пусть Тайная канцелярия утрётся, докладывая о моих любовных похождениях. Тем временем... — она замолчала, многозначительно посмотрев на него.
— Тем временем Шетарди* ждёт, — закончил за неё Разумовский.
Елизавета кивнула.
— И потому, Алёша, не ревнуй понапрасну. И не печалуйся. Мужик — он дым. А дело наше — поважнее будет. Помоги ему, чем можешь. Пусть едет в Германию. Пусть учится. Пусть станет великим. А когда мы с тобой сядем на престол, нам такие люди нужны будут.
Разумовский низко поклонился.
— Прости, матушка, — сказал он. — Не додумал. Всё сделаю, как велишь.
Елизавета подошла к нему, положила руку на плечо.
— То-то, Алёша. Не сомневайся во мне. И помни: иногда любовь — это всего лишь ширма. А долг перед Россией — вот что истинно.
Это ходатайство, пусть и негласное, стало первым кирпичиком в фундаменте будущей стремительной карьеры Ломоносова.
Глава 3. Связь
Это случилось поздней осенью 1736 года, перед самым отъездом Ломоносова за границу. Елизавета, провожавшая его, велела прийти в её московский дом ночью.
— Ты едешь в Германию, — сказала она. — Будешь учиться. Но помни: ты мой. Когда вернёшься, я буду на престоле. И ты будешь нужен новой России.
Той ночью они снова стали любовниками. Недолго, всего несколько часов, но это была связь, которая многое решила.
— Никто не должен знать, — шепнула Елизавета, прощаясь. — Я говорила о тебе с Алексеем. Он поможет. Но помни: сам ты тоже должен быть первым. Учись так, чтобы о тебе заговорила вся Европа. Тогда никто не посмеет сказать, что ты получил место по знакомству.
Ломоносов поцеловал её руку.
— Я не посрамлю ни вашей веры в меня, ни трудов господина Разумовского, — ответил он.
Через несколько дней он уехал в Марбург.
Эпилог
Больше они не встречались до переворота 1741 года. Ломоносов вернулся в Петербург летом того года, когда Елизавета была ещё цесаревной, а в ноябре она стала императрицей.
Первая ода, поднесённая им в декабре 1742 года, была не просто стихотворением. Это был знак. Знак верности, памяти и надежды на то, что их тайная связь теперь превратится в покровительство.
Так крестьянский сын Михайла Ломоносов получил не только гениальный ум, но и покровительство, которое помогло ему взойти на вершину российской науки.
(*) - Маркиз де ла Шетарди: «Крестный отец» переворота. Одновременно финансист заговора, куратор заговора и идеолог заговора в одном лице.
Иоахим-Жак Тротти, маркиз де ла Шетарди (1705–1758) — французский дипломат-авантюрист, который сыграл роль «серого кардинала» в возведении Елизаветы Петровны на престол .
По сути, он был агентом влияния, действовавшим по принципу «враг моего врага — мой друг». Франции было невыгодно укрепление австро-русского союза (которого придерживалось правительство Анны Леопольдовны), и Париж решил сделать ставку на опальную дочь Петра Великого.