На фронте дела шли неважно. Былая уверенность всех стран в том, что война продлится не более полугода-лопнула как мыльный пузырь. К затяжной же войне не был готов никто из них.
Наступление русских «с колес», не дожидаясь окончания мобилизации и потому столь удручающее, сменилось чередой трагедий. Гибель армии Самсонова, серьезные потери в битвах с германской армией, подавляющее превосходство немцев в артиллерии и снарядах приносили свои тяжелые плоды.
Но и немецкая армия провалила операцию по окружению и разгрому французов. Битва на Марне сильно поубавила прыть германского Генштаба. Русский фронт, растянувшийся от Балтийского до Черного моря на 1500 километров, оттягивал на себя силы германской коалиции, и как только немцы пытались сосредоточиться на наших союзниках, мы (довольно опрометчиво) начинали операции, отвлекая огонь на себя…
Австрийцы, столь бодро начавшие компанию Люблин-Холмской операцией, из-под Львова бежали, уже не думая о престиже.
Японцы, присоединившиеся к союзу Антанты, решительно и умело громили немецкие колонии на Востоке, существенно помогая тем самым и России в устранении угрозы из Азии. Зато Турция серьезно тревожила набегами на русские города со стороны Черного моря…
В 1915 году Германия смогла собрать силы для масштабного наступления на Восточном фронте. Результатами стали кровопролитные бои Августовской операции, немецкий прорыв в районе Горлицы и начавшееся «Великое отступление» русской армии.
Мир доселе не знал подобной войны. Человеческая жизнь больше не значила ровным счетом ничего. Газы, подлодки, аэропланы, тяжелая артиллерия, концлагеря… Мир сошел с ума от желания смерти и рыча, упивался потоками крови…
…Наконец я не выдержал ожидания, и, буквально, потребовал от начальства срочной отправки на фронт. Были долгие уговоры, увещевания, но… В начале лета 1915 года я, с пополнением новобранцев, все же был отправлен на фронт, в расположение Измайловского полка…
Я прибыл в полк первого июля, а пятого нам было приказано сменить остатки измотанного в боях Тульского полка. Тогда еще никто не знал, что именно на этом участке Германия собирает свои отборные войска-немецкую Гвардию, и впереди нас ждет, навсегда оставшийся в истории, Красностав…
За эти несколько относительно спокойных дней я получил от однополчан подробности о прошедших сражениях и изменениях в полку.
Бои были тяжелейшие. Немцы имели двойное превосходство в пулеметах и легкой артиллерии, а их превосходство в тяжелой артиллерии было сорокакратным.
Наши войска, по старинке, молодцевато поднимались в атаки и… Словно смывались железной волной из осколков и пуль…
В феврале едва не погиб командир полка, Василий Александрович Круглевский. Штаб полка, находившийся в лесу, был неожиданно атакован немецкой разведкой. Во время перестрелки Круглевский был ранен в обе руки. Левую пришлось ампутировать.
Новым командующим назначили умного и энергичного полковника Геруа (близко знакомого нам по «Измайловским досугам», в которых он принимал активное участие). Состав полка сильно поменялся, в связи с тяжелыми потерями, но пополнение было еще отборное и боеспособность полка оставалась на высоте.
Ни в конную, ни в полковую разведку меня пока не взяли, в связи с недавним ранением, лишь пообещав вернуться к этому вопросу в ближайшее время. Зато я вновь получил все ту же 9 роту третьего батальона, с которой и начинал германо-австрийскую компанию.
Особым удовольствием было видеть широкую улыбку встречавшего меня Мурашко. Фельдфебель отпустил густую окладистую бороду, несмотря на окопную жизнь, заметно потолстел и красовался новенькими георгиевскими крестами и медалями.
Мой старый денщик умудрился упасть столь неудачно, что получил сложный перелом руки, и был отправлен в госпиталь. Новым денщиком ко мне приставили коренастого и немногословного парня, представившегося Андреем Васильчаковым. Призван он был с Путиловского завода, и уже успел заслужить Георгиевский крест за захват вражеского пулемета во время одной из штыковых атак.
«Вы, вашбродь, не смотрите, что он как сыч угрюмый, -рекомендовал мне Мурашко.-Боец он справный, иначе бы я Вас ему не доверил. Не так расторопен, как Ваш прежний денщик, зато смело можно на него положится-правильный парень, в трудную минуту не бросит. А мрачный оттого, что по дому тоскует. Он же-рабочая кость, ему война-как шило в…кхм… в сапоге. Но надежный. Я за него и поручиться могу.»
(Разумеется, тогда я не мог знать, что, приставив ко мне этого нелюдимого паренька, Мурашко окажет мне еще одну неоценимую услугу, которая спасет мне жизнь, минимум дважды. И уж тем более не мог представить, что мой денщик обойдет меня в званиях и должностях многократно, став впоследствии генералом Советского Союза…)
…По приказу полковника Геруа, наш третий батальон, во главе с полковником Ласкиненом, занял опушку красноставского леса, по соседству с Преображенским полком.
Продвигаясь к намеченным позициям, мы наткнулись на отряд немецкой разведки, что было немалой неожиданностью и для нас, и для них-уж больно густой кустарник раскинулся на опушке. И, надо признать, что стрелять поверх голов, как я делал в первых боях, желания больше не возникало. Немецкий осколок, разворотивший мне лицо и шею, был хорошим, хоть и жестоким, учителем. Двоих, оказавшихся в поле моего зрения, я уложил выстрелами наповал, а в третьем опознал командира и аккуратно обезвредил его, сперва прострелив ногу, а затем повалив на землю и с подоспевшим на помощь прапорщиком Ильиным мы скрутили этого здоровяка и отправили его в тыл. («Язык» оказался ценный-за что впоследствии мы получили благодарность от Геруа). Но в этой скоротечной перестрелке получил тяжелейшее ранение в ногу штабс-капитан Квитницкий и погибли двое солдат моей роты.
Мы вышли на опушку леса и невольно замерли. Практически все пространство перед нами, насколько хватало глаз, просто кишело немецкими войсками. Потоки немецкой пехоты и артиллерии, переходя мост, развертывались в боевые колонны, прямо перед нами, во ржи, залегли неприятельские цепи. Утреннее солнце играло огоньками на лезвиях тысяч штыков. Темно-серые мундиры буквально заполняли все пространство до Красностава. Германская артиллерия, не таясь, разворачивалась в нашу сторону… И вновь разверзнулся ад…
Артиллерия, проклятая артиллерия, многократно превосходящая нашу и по количеству, и по качеству, с опытными и умелыми наводчиками, просто срезала лес снарядами, словно неутомимый жнец серпом…
Мы пытались окапываться, но оказалось, что под нами-меловой грунт и все, что мы могли делать, это укрываться в ложбинках или воронках от немецких снарядов. Пыль стояла страшная. В считанные минуты мы все стали былые, словно мукомолы.
Грохот стоял такой оглушительный, что даже не слышно было шума от падающих деревьев. Я вжался в твердую землю и молился. Что интересно: страха не было, злости тоже. Какое-то ощущение безвременья. По моей спине лупили комья земли, иногда причиняя изрядную боль. Во рту накопилось столько горькой пыли, что дышать было трудно. Не знаю, сколько продолжался артобстрел. День был солнечный, безветренный, но мы словно находились в густом тумане из меловой пыли. Отовсюду слышались крики раненых. Не надо было быть Суворовым или Наполеоном, чтобы понять: немцы готовят атаку пехоты.
И атака началась… Атака образцово-показательная, почти идеальная. Сперва перебежками продвигались стрелки, поддерживаемые огнем многочисленных пулеметов, потом уже стрелки вели огонь, давая возможность приблизиться пулеметным расчетам. План был очевиден: приблизиться метров на 200-300 для решающего броска в штыковую. Их устремленность граничила с наглостью: вероятно, немцы полагали, что перед ними все еще находятся остатки потрепанного Тульского полка. Немецкая разведка, в этот раз, сильно опозорилась, прозевав подход нашей Гвардии. И они просто не ожидали встретить на пути одну из самых боеспособных частей Империи.
Я успел сделать несколько прицельных выстрелов, сняв самых самоуверенных германцев, когда кто-то дернул меня за сапог.
-Поливанов, - услышал я голос нашего врача Акацитова. - у Вас же всегда фляжка с одеколоном с собой. Дайте, там ранение в живот, -он показал мне руки, перемазанные кровью и мелом.
Я потянулся к фляге, но пальцы наткнулись на рваные края метала. Я молча показал доктору разорванную осколком флягу. Акацитов тихо выругался и, к моему ужасу, полез голыми руками в развороченную брюшину лежавшего без сознания солдата (сложно поверить, но бедолага выжил и уже зимой 1916 года вновь вернулся в полк… Его убили позже, на берегах реки Стоход- в этот раз пуля попала ему в шею).
-У Вас вся спина в крови, -крикнул мне Акацитов.-Сейчас я его перевяжу и подползу. Не нравится мне, сколько из Вас крови набежало…
-Позже, Николай Епифанович, позже! -попросил я, видя, что немцы уже изготовились к решающему броску.
Пришло время показать наглецам, что они сильно ошиблись с противником и объяснить значение поговорки «лезть на рожон».
-В атаку! -крикнул я, напрочь забыв о травмированной гортани.- Дадим им жару, ребята! Измайловцы, за мной!
Немцы не ожидали от нас ответного штыкового удара. Они даже замерли на какое-то время, видя перед собой не остатки усталого армейского полка, а бодрую и решительно настроенную русскую Гвардию. А потом они побежали! Просто побежали назад и все! Мы проводили их интенсивным оружейным огнем…
Впрочем, их артиллерия опомнилась довольно быстро и нас снова накрыло ливнем из осколков…
Да, снарядов немцы не жалели: били и из тяжелой, и из легкой артиллерии. В промежутках пытались атаковать, но уже не так нагло и самоуверенно, скорее, с опаской, рассчитывая больше на испуг. Я насчитал девять атак. Но испуга у нас не было: уж больно хорошо они драпали в первый раз.
Неплохо, хоть и экономно, работала по врагу 1-я артиллерийская бригада. Мне запомнился наш единственный броневичок, ползающий по шоссе туда-сюда и успешно отвлекающий на себя огонь противника. Смелый малыш словно дразнил немцев, открывших на него настоящую охоту. К счастью-безрезультатно. Он сыграл и психологическую роль: немцы опасались появления других бронемашин и не горели желанием идти в атаку…
К вечеру, постепенно, стрельба стала стихать.
Напряжение боя спало, и я почувствовал озноб. Почему-то сильно болела не только спина, но и плечо-я обнаружил, что рукав сзади стал «бронированным» от запекшейся крови.
Угрюмый Васильчаков помог мне снять гимнастерку.
-А Вы, Вашбродь, оказывается прилично говорите, -сказал он, разрезая на мне нательную рубаху. - Утром-плохо, а в бою очень отчетливо горланили…
-Да? -удивился я.-Видимо, последствия шока. Стало быть, артобстрел не только приносит контузии, но и забирает. Казус, однако…Но, вроде, ты прав- говорить полегче стало…
-Ух ты!- изумился он, глядя мне на спину.
-Что там?
-Повезло Вам крупно, Вашбродь,-сказал денщик.- Осколок вдоль по спине пробуравил и забрался под кожу. Там и сидит. Не страшно, но шрам здоровый останется. И кровищи как из... Кхм… Вобщем, много кровищи.
-Слушай, если он неглубоко, то вырежи его и делов-то. Только сделай милость-промой потом, а то обидно будет с воспалением слечь.
-Может, все же доктора позвать? По-хорошему, Вам бы в госпиталь…
- Нет уж. Я там был. Не понравилось. Обойдусь перевязкой…
-В руке у Вас тоже осколок. Сзади, в плече... Но тоже неглубоко торчит... Везучий Вы…
-Да просто хилые у германца снаряды, -пошутил я.-Не на русские тела рассчитаны.
-Ах, если бы… Почти сотню человек потеряли. В 13 роте всех офицеров выбило, их в резерв отводят-слишком большие потери… В нашей роте 15 раненых… Потрепало нас…
Увы, это было правдой. При первой стычке с немецкой Гвардией мы дали им славный отпор, но и нам это даром не прошло. Еще тогда я заметил, что большое количество ранений приходится в голову солдат. У немцев и у французов на вооружении были защитные, стальные каски, а у нас это считалось излишеством. Практически всю войну армия прошла без защитных касок, неся из-за этого огромные и ненужные потери.
Через полгода, вновь и вновь сталкиваясь с подобными ранениями, я даже подал рапорт по инстанции, с описанием проблемы и просьбой рассмотреть возможность приобретения для солдат железных касок. Рапорт был оставлен без внимания…
Несмотря на большие потери, воодушевление в полку было заметное. Утренней атаки все ждали даже с каким-то нетерпением, готовясь еще раз проучить германских гвардейцев, но… Неожиданно для всех пришел приказ об отступлении.
Люди были недовольны. Солдаты прямо спрашивали меня: «Как же так, Вашбродь? Мы бы этот городишко враз взяли. Пошто отступать?». Я отвечал, что, видимо, у начальства есть сведения, которых нет у нас, потому и принимают такое решение. Может, стало известно, что к германцам подошло подкрепление и не хотят нами рисковать? Люди понимающе кивали и вздыхали.
Позже мы узнали, что противнику все же удалось прорвать фронт чуть правее, и требовалось отступить, чтобы выровнять линию обороны. Жаль: у всех было ощущение победы, превосходства над хваленой германской Гвардией, с такой мотивацией мы бы и впрямь могли задать немцам жару…
Перед рассветом мы скрытно отошли с позиций. Полковник Геруа лично поблагодарил меня, пообещав представить к награде. Забегая вперед, скажу, что за этот бой я ее получил, как и очередное звание за добытого ранее «языка», но никакой радости не испытал. Интересно, что все предвкушения от наград, вожделенных в мирное время, на войне просто испарились.
Впоследствии у меня было много орденов разных стран, но…Ордена, полученные за подвиги и ранения, безусловно, заслуживают самого искреннего уважения. Вот только, когда, каждое утро, ты просыпаешься с мыслью о том, что этот день может стать последним, и надо прожить его хотя бы просто достойно, то приоритеты меняются кардинально.
Война вообще сильно меняет мировоззрение. Я никогда не слушал пение птиц с таким упоением как в краткие часы затишья между боями. Честно говоря, я их вообще не замечал, воспринимая как привычный фон. А вот на фронте… Они пели, когда не было взрывов и стрельбы, потому для нас голоса птиц-были самой жизнью, красотой, далекой от ужаса кровопролитья…
Я стал ценить не красивую, а прочную и удобную обувь. Каждое утро, несмотря ни на что, брился - не потому, что так обещал отцу, а потому что это действительно дисциплинировало, как хорошая зарядка-спортсмена. Людей стал ценить совсем по иным критериям. Изменились вкусы в еде. В литературе. Перечитав знаменитый роман Толстого «Война и мир», я вдруг обнаружил, что это на редкость антивоенная книга. Да мало ли было этих мелочей, полностью изменяющих мои взгляды на мир?..
Одним словом, я начал проходить путь легендарного Дениса Давыдова, от его раннего: «я люблю кровавый бой, я рожден для службы царской», до позднего: «я не хочу войны, я разлюбил войну!». До пацифизма было, разумеется, далеко, но вот с «романтизацией» войны все стало катастрофически хуже. Я становился профессионалом. Отцу бы такие перемены понравились…
Но было и то, о чем не пишут в «героических книгах»- постоянная грязь вокруг. Грязь-еще один страшный враг солдата. Она-везде. Она бывает сухая, жидкая, вязкая, маслянистая, черная, коричневая, бурая. Она в окопах и на дорогах. Она- на сапогах, и на шинели, на зубах, и на руках… Она въедается в одежду и кожу, пропитывает, прилипает и осыпает… Ее сопровождают скверные запахи, насекомые, крысы и болезни. Она окружает тебя зимой, летом и осенью. Она-вездесуща и бороться с ней куда тяжелее чем с чужеземным противником. Многие смиряются, привыкая к ней. Но это-начало неизбежного поражения в борьбе с самим собой. Сколько же времени я потратил на борьбу с ней? Наверняка больше, чем на сражения с австрийцами…
Солдаты и офицеры писали по вечерам письма домой. Это была словно отдушина в кровавом и безумном мире, в котором мы все оказались.
Кто-то может сказать, что профессиональный военный не должен иметь семьи, что б не нести на душе тяжесть в дальних походах, переживая за родных людей. Можно сравнить воина и с монахом, который отрешен от всего земного устремляясь лишь к своей заветной цели.
Но можно посмотреть на это и иначе. Дети, жена, родители, родные и близкие — это сила солдата. Они стоят за его спиной, молясь за того, кто их любит и защищает. Настоящий солдат должен убить не противника, а войну, что б вернуться к близким его сердцу людям во время мирное, безопасное…
Гвардия, в отличии от армии, несла две функции: защищала столицу от бед в недолгие годы мирного времени, и присоединялась к армии на войне, во время лихое и кровавое. Так что, можно сказать, что абсолютно «мирного времени» у Гвардии и не было никогда. Всегда на посту, всегда в готовности пресечь террор и беду. Но в этой столице жили те, кого они любили, те, кого они берегли от хаоса, готового вырваться на мирные улицы столицы.
Нет, любовь — это все же не лишний груз в пути, а паруса, наполненные молитвами возлюбленных и помогающие преодолеть океаны разлук…
Мне же, кроме отца, некому было писать. Помню, как невероятно одиноко и холодно было редкими, тихими вечерами, когда все вокруг грелись мыслями о жизни иной, домашней, далекой… И я стал мечтать. Посреди утомительных переходов, бесконечного обустройства окопов и землянок, артобстрелов и штыковых атак я придумывал себе Ту, Которой не было. Я писал мечте и о мечте. Девушке, с лучистыми глазами, умной, нежной, чарующей…Невольно я пошел дальше: я «поместил» ее не в безумном мире, где люди ненавидят друг друга и не могут прожить без войны, а в мире, где люди развивают свою страну, улучшая ее для своих детей и внуков, где правит духовность, закон и эволюция, где люди не живут как звери, занятые лишь размножением, пропитанием и обустройством нор, а мечтают раскрыть тайны Вселенной, победить все болезни, открыть все тайны и побывать в иных мирах. Я начал создавать свою мечту о государстве. О Доме. О той Единственной, с которой я хотел бы провести Вечность. С которой было бы интересно жить в бескрайнем и безвременным мире Божием… С мечтой о возлюбленной выходило лучше. С домом и государством-куда печальнее. Но я все равно мечтал. Жаль, не сохранилось хоть одного из тех сотен писем, написанных Той, Которой не было… Сколько было в них вложено надежды и нежности…
В тот период мы еще всеми силами уклонялись от обсуждения как целей и задач этой войны, странных приказов сверху, так и политики в целом. Это считалось в Гвардейской среде моветоном. (Как же потом будут об этом жалеть выжившие в горниле войн и революций офицеры! В эмиграции мне не приходило ни одного письма от однополчан, в котором бы не было осуждения нашего самоустранения от участия в жизни страны, в построениях мечты о государстве будущего!).
Разумеется, я не могу знать причин принятий Генштабом тех или иных решений, но одно могу сказать твердо: Гвардию не берегли вовсе! Немцы наступали отчаянно. Как выяснилось позже, немецкий Генштаб перенес основной удар на Восточный фронт, так как считал Россию самой уязвимой из всех союзников Антанты. И надо признать: в техническом плане мы сильно отставали. Только благодаря непревзойденной стойкости русских солдат и офицеров, этот страшный вал огня и осколков снарядов, нахлынувший на нас с весны до осени 1915 года, не смел наш фронт окончательно. Но и потери были просто ужасающими: более 150 тысяч одних убитых, сотни тысяч захваченных в плен, и грандиозное количество израненных и травленных газами.
Смерть не так страшна, как некоторые раны. Солдаты видели своих товарищей без рук, без ног, с перебитым позвоночником, оторванной нижней челюстью, выбитыми и выжженными глазами, изуродованными ожогами и осколками лицами… И, волей-неволей, «примеряли» их судьбу на себя…
Измайловец Илья Траскин написал в те дни:
«Звуки печальные, звуки унылые
В поле далеком звучат,
Крест вознесен на холме над могилою,
Кончен последний обряд.
Спите, друзья, вы за Русь дорогую
Жизнь положили свою,
Мир и покой за работу святую
Бог вам подарит в раю.
Спите, родные Измайловцы, вечно;
Мир вам, исполнившим долг.
Будет молиться о вас бесконечно
Славный Измайловский полк».
Мы отступали, жертвы увеличивались, настроение падало. Особо неприятным было известие, что Болгария вступила в войну на стороне наших противников. Жертвы России в войне 1877-78 года, ценой которых была спасены от поголовного вырезания восставшие против турок болгары, еще слишком свежи были в памяти России. Мой отец очень переживал за этот их выбор. Но, как говорил Александр Третий: «У России есть только два союзника: армия и флот!».
В результате Германского наступления 1915 года Россия потеряла Польшу, Западную Украину, Литву, Галицию и часть Белоруссии. Нам пришлось уйти в глухую оборону. И все же Германии не удалось вывести Россию из войны, хотя для этого были брошены все накопленные Кайзером силы.
Что интересно: когда была в опасности Франция, Россия, еще не подготовленная, бросилась в бой, оттягивая на себя силы Германии. Когда положение стало угрожающим уже для России, союзники, благоразумно, занялись решением собственных проблем своих армий и экономик, хотя о помощи их просил сам русский Император... И об этом надо помнить всегда: из настоящих союзников у России есть только армия и флот, а красивые слова о взаимопомощи звучат только на пафосных международных конференциях.
Изменения в жизни полка были уже видны невооруженным глазом. Еще не критические, еще вполне допустимые в диктуемых войной обстоятельствах, но уже вполне заметные. Пополнение, как я уже упоминал, было еще хорошего «качества», с мотивацией и славными физическими данными. Но-с минимальной боевой подготовкой.
Начал падать и уровень образования в присылаемом пополнении. Раньше отбор в Гвардию был невероятно строгим, по всей Империи отбирались лучшие из лучших, элита. Все поголовно, были грамотными.
Изменился и быт полка. Раньше окопы и блиндажи были почти «шедеврами деревянного зодчества», радовавшие глаз и военного инженера, и взыскательного генерала. Бревна-толстые, доски-гладко обструганные, чистота и продуманность-как на макетах. Блиндажи-в три наката, окопы-широкие и обустроенные по последнему слову военной инженерии, солдатские блиндажи как дома на Невском проспекте-вряд, как по линейке…
Но, когда бесконечно меняешь места дислокации (точнее говоря-пятишься вместе с фронтом), окопы с землянками возводятся уже на скорую руку, со всеми вытекающими последствиями. Если заглянуть в журнал боевых действий полка, то картина в эти месяцы будет примерно следующая: «…обустройство блиндажей…Занятия с личным составом... Обустройство блиндажей… Занятия с личным составом… Обустройство блиндажей… Обустройство блиндажей…Обустройство блиндажей... бой у деревни Ольховец… Обустройство блиндажей…»
Нашим бравым «военным писателям», дабы не быть поднятыми на смех ветеранами, надо бы поменьше писать о «героических подвигах» и «мужественных атаках» а побольше о правде: бесконечном рытье окопов, обустраивании позиций, изматывающих переходах и огромном количестве грязи. А вот между этим ежедневным бытом уже – «героические бои и мужественные атаки»…
А бои и впрямь были жестокие. Немцы, по-прежнему, значительно превосходили нас в артиллерии. Теперь уже и высшие офицеры не возвышались гордо, как Александрийский столп посреди Петрограда, а перемещались быстро и скрытно, при малейшем шорохе летящего снаряда шустро, как ящерка, ныряя в ближайшую расщелину и вспоминая все молитвы, какие учили в детстве.
К слову, о молитвах. Если в Петрограде офицеры ходили в храм от случая к случаю (на крещения, венчания, полковые молебны и освящение погон), то солдаты посещали наш воинский собор часто и с удовольствием, то теперь дело обстояло с точностью наоборот. Новые пополнения солдат службы посещали неохотно, и на исповеди и причастия не торопились-сказывался упадок религиозности в мирной, гражданской жизни. А вот господа офицеры, хлебнув войны, службы больше не пропускали.
Наш старенький полковой священник отец Андрей Сахаров, без жалоб и стенаний тащивший в расписанной ангелами кибитке, за полком, наш заслуженный, и уже изрядно выцветший в боевых походах прошлых столетий, иконостас, делился со мной «статистикой» посещения солдатами молебнов, и выводы его были печальны…
Что касается лично меня, то молитва в те годы у меня стала как у старцев Оптиной пустыни-практически непрерывной. Как-то раз со мной случился даже курьез на эту тему (впрочем, курьезом он был для очевидцев, мне-то как раз было не до смеха).
Однажды, посреди стука топоров и визга пил, мы прозевали «шальной» снаряд, выпущенный наугад со стороны немецких позиций. Я даже не понял, что за неимоверная сила подняла меня в воздух, и, пронеся несколько метров, и со всего маху швырнула на твердую землю. В чем-то мне повезло: кроме сломанной ключицы и головной боли, недели на две, других ран не было. Но солдаты уверяли, что во время «полета» я весьма громко и даже торжественно читал «Отче наш». Может и врали, шельмецы, честно говоря, я этого совершенно не помню. Но с тех пор этот случай стали приводить в пример ротным матерщинникам, из вновь прибывших.
Увы, спустя полтора года состав вновь прибывающих солдат сильно изменился не в лучшую сторону. Приходилось даже объяснять самые простые вещи: правила санитарии-от личной гигиены до оборудования отхожих мест и запрете справлять нужду вне отведённых территорий, почему надо менять белье при выходе из дома на гражданке и перед боем на фронте. Заодно приходилось объяснять почему правилами хорошего тона предписано ходить по тротуарам с правой стороны, и что такое «правила хорошего тона» вообще…
Чем еще запомнился конец 1915 года? В краткие минуты отдыха, что б совсем уж не изводить себя мечтами о несбыточном, я начал изучать восточные языки. Иностранные языки мне всегда давались куда легче, чем моим знакомым, но мне было еще интересно понять смысл и логику разных языковых групп.
И, неожиданно, к моим занятиям проявил интерес мой денщик Васильчаков. Странно, но у этого угрюмого и нелюдимого человека, которого я бы не заподозрил в разносторонности интересов оказался талант к языкам, явно многократно превосходящий мои дарования. Я всегда верил, что абсолютно у каждого человека есть свой талант, а бездарных людей не существует вовсе. И хорошо бы этот талант найти еще в раннем возрасте, чтобы успеть с годами развить и усовершенствовать. Если б государства всерьез озаботились поисками и развитием в своих гражданах сокрытых в них талантов, то эти государства превратились бы в страны гениев. А вот талант Васильчакова неожиданно проявился прямо у меня на глазах, и мы даже устраивали нечто вроде «соревнований», изрядно помогавших в учебе нам обоим…
С июня по сентябрь 1915 года мы не вылезали из постоянных стычек с немцами. Но самые жаркие, на мой взгляд, бои пришлись на середину сентября, когда мы прибыли в печально известное впоследствии местечко со странным названием Сморгонь.
К тому времени мы уже сдали немцам и Брест, и Вильно, и Гродно, отступая уже по белорусской земле, когда из Ставки потребовали остановить отступление любой ценой и держаться за каждый клочок земли (можно подумать мы раньше «имитировали» бои, отступая по собственному желанию… Все же, наверху, явно как-то иначе видели ход войны).
Потому под Сморгонью бои разгорелись с особой ожесточенностью. Все попытки «играть в джентльменов» на войне были давно забыты, что с нашей, что с немецкой стороны. Дрались, как дворовые собаки-штыками, когтями, клыками. Немцы, применявшие ранее газы против французов и англичан, впервые применили их против нас именно под Сморгонью, в самом конце сентября. Мне, в какой-то мере опять повезло: меня выбило из строя немного раньше начала газовых атак…
Летом пришла горестная весть: умер старый измайловец, Великий князь Константин Константинович, создатель наших знаменитых «Досугов». Смерть сына Олега, осенью прошлого года все же подкосила его и без того не богатырское здоровье… Измайловский полк нес потери и на фронте, и в тылу…
После перелома ключицы, у меня еще неважно работала левая рука (от госпитализации я сразу и наотрез отказался, а уставшее спорить начальство махнуло рукой на мой фанатизм-все же был уже 15, а не 14 год).
Впрочем, на начальство мне-то как раз грех было жаловаться: по количеству наград меня опережал лишь Володя Душкин. Но это был вообще удивительный офицер. Я-то хоть в те годы был весьма спортивного телосложения, превосходно стрелял и фехтовал, а Володя был худенький, лопоухий, с застенчивой улыбкой гимназиста-отличника, но при этом творил такие чудеса храбрости, что расскажи кому-сочтут за солдатские байки. Но я лично могу подтвердить, что он действительно захватывал и по два вражеских пулемета с обслугой, и по 19 человек зараз в плен брал со своей командой конной разведки, а уж сколько ценных языков из рейдов приводил- даже подсчитать не берусь. Когда он бывал ранен или в отпуске, я заменял его в должности командира конной разведки. Одновременно с ним мы стали и штабс-капитанами. И, благодаря отличной подборке и обучению солдат, потери в моем и в Володином подразделении были существенно меньше, чем в остальных. С удовольствием могу добавить, что солдаты нас любили не только за заботу о них, но и за лихие рейды в тыл врага.
А вот со Сморгонью у нас все явно не заладилось. Озверение с обоих сторон фронта было воистину лютое. Что интересно, но даже ставшие впоследствии знаменитыми советскими писателями, а тогда еще очевидцы и участники этих событий штабс-капитан Михаил Зощенко, санитар Константин Паустовский, и подпоручик Валентин Катаев, несмотря на весь свой талант, так и не смогли подобрать слов для описания этой бойни. А вот воспоминания дочери Льва Толстого- Александры Львовны, заведовавшей госпиталем под Сморгонью, и по праву заслуживших три Георгиевских медали, я бы настоятельно советовал прочитать всем. И коль уж не удалось показать весь ужас бойни, унесшей десятки тысяч жизней, ни выдающимся писателям, ни участникам боев Деникину, Кутепову, Шапошникову, то куда уж мне, грешному, пытаться…
Весь этот кошмар под Сморгонью тянулся ни много ни мало- 810 дней. В армии тогда появилась горькая поговорка: «Кто под Сморгонью не бывал-войны не видел!». Немцы называли Сморгонь- «русским Верденом» …
Если мне не изменяет память, тот неудачный для меня бой произошел в середине сентября. Немцы наседали неустанно, мы держались, изредка поднимаясь в штыковые атаки. Это был уже третий или четвертый день боев, поэтому все едва держались на ногах, серые от усталости и грязи, все в порезах и ушибах… И – запах! Трупный запах от мертвых тел, которые не удалось вынести с поля боя. Сладкий, приторный… Угнетающий… Казалось, что он въелся в одежду, в землю окопов, преследуя днем и ночью. Нам немного повезло с ветром-он гнал этот запах от нас на немецкие позиции (поэтому и газовые атаки германцы начнут лишь несколькими днями позже).
Как обычно, немецкой атаке предшествовал массовый артобстрел. Дубасили по нашим окопам и тылу часа полтора. Затем, на короткое время все стихло. Слышны были лишь стоны и причитания раненых.
А потом немцы пошли в атаку. Пять или шесть ровных волн-цепей. Здоровенные, высокие, крепкие ребята, из тех, что у нас называют «кровь с молоком». Заработали наши пулеметы. Подпустив ближе, встретили их и мы залпами, в упор. Человек 50 остались лежать перед нашими траншеями этих молодых и здоровых германцев. Многие были еще живы.
Человека вообще непросто убить. Человек не хочет умирать. Цепляется за жизнь, несмотря на все раны и травмы. И видеть дело рук своих тяжело-будь ты хоть немец, хоть русский, хоть француз или китаец…
Отбили эту атаку-тут же пошла следующая волна. Отбив и этих, поднялись в контратаку и мы, пытаясь добраться до их позиций на их же плечах. Но и с той стороны против нас тоже стояли профессионалы: как только мы выскочили из окопов, по нашим позициям ударило не менее дюжины пулеметов. Немцы же быстро залегли - вероятно, эта атака изначально предполагалась как хитрость, выманивающая нас из окопов. Мне по ноге, чуть ниже колена, словно огромной плетью перетянуло-на землю полетел кувырком, не успех охнуть. И, вдогонку, такая же невидимая плеть прошлась по моей спине, выбивая дыхание. В этот раз сознания я не терял, но боль была такая, что даже орать не мог-только шипел…
И опять тащил меня на себе в окопы Мурашко (позже я изводил беднягу шутками, что это на мне он стал полным Георгиевским кавалером. Бравый фельдфебель всегда очень обижался, а я всегда очень извинялся, но остановиться не могли оба: он-вытаскивая меня, я, неблагодарный-подтрунивая над ним).
Раны на ноге и на спине на этот раз оказалось пакостными и от госпиталя мне отвертеться не удалось...
По излечению я получил небольшой отпуск. Дома, по счастью, все было без особых изменений. Отец по-прежнему занимался полковой историей, с головой уходя в работу, ища в ней отдушину посреди тревог за меня и за положение дел на фронте. Я тогда был молод, потому раны заживали быстро, удивляя даже видавших виды врачей. Осколочное ранение лопатки затянулось без последствий, а вот с ногой пришлось провозиться чуть подольше, месяца три «щеголяя» тростью.
Странно, но это были лучшие три месяца моей жизни за последние полтора года. Я даже не подозревал - насколько я люблю Петербург. Бродить по нему и утром, и вечером, и даже в свете ночных фонарей было настоящим счастьем. Снег над Казанским собором, сани на Фонтанке, счастливые, смеющиеся девушки на коньках… Рождество…
Я бродил по городу, вдыхая его морозный воздух как лекарство. Стоял, любуясь желтым светом кованных фонарей, смотрел на подсвеченный красными лампочками крест на куполе Измайловского собора, не мог отвести глаз от Михайловского замка и Адмиралтейства, гладил лапы каменных львов на берегах Фонтанки.
Какими же невероятно разными были эти две жизни: на фронте и здесь, в этом прекрасном и Богом хранимом городе. Вроде, самые простые вещи: звон колоколов, огни рекламы, снег в свете фонарей… Как же мне не хватало всего этого! Все это теперь воспринималось как счастье… Особенно, когда знаешь, что вернулся совсем ненадолго. Невольно представлялось, каково сейчас там, на фронте, в холоде, темноте и тоске. И какими же волшебными казались горящие окна домов. За этими окнами жили, радовались и мечтали… Словно и не было никакой войны.
Время текло удивительно неторопливо. Для меня это было необычно: на фронте дни были расписаны не то что по часам-по минутам…
Цены в столице уже росли, но пока еще терпимо. На фоне закона о трезвости, появилось множество подпольных увеселительных заведений. Уклон в мистицизм все рос, с ним росла и странная слава Григория Распутина. Размах коррупции был уже заметен и неопытному глазу.
Большое количество рабочих петроградских заводов были призваны в армию, и сразу возросло протестное число стачек и забастовок. Самым бунтарским был Путиловский завод, но не на много отставали и рабочие Нобеля, Эриксона, Лесснера. Все чаще звучали лозунги: «Долой войну!». В 1916 год страна вступала под тревожные гудки бастующих заводов и фабрик.
Больше всего «благополучная часть» столицы была опечалена слухами о скором закрытии увеселительных заведений-театров, синематографа и клубов, «в связи с экономией и неуместностью в военное время». И потому городской бомонд гулял по-гусарски: каждый день-как последний раз. И всем было уже ясно, что война не закончится и в наступившем году, потому жили так, словно гимном их жизни стали знаменитые стихи Игоря Северянина «Еще не значит быть изменником». Максим Горький уже начал выпускать свой журнал «Летопись», со стихами Маяковского и Есенина, и только слепой мог не заметить, что большинство статей в нем направлено против войны…
Странная это была смесь: благотворительные сообщества, госпитали, кофейни, оккультизм, забастовки, ура-патриотизм и театральный бум… Военные и антивоенные настроения уже входили в прямое противостояние. Но больше всего было тех, кто старательно игнорировал и то и другое, всеми силами избегая происходящих вокруг перемен…
Стали заметны изменения в качестве пополнения резервных Гвардейских батальонов. Простой пример: чуть позже, в 1916 году в наш Измайловский полк призвали даже популярного художника Петрова-Водкина. И не просто призвали, а записали в элитную первую роту Его Императорского Величества. Художник, может, он был и хороший, но какой от него толк на фронте? Немцам морды краской залепить? Или, как планировало начальство-пристроить его к росписи усыпальницы в Измайловском соборе и написанию портретов офицеров? Тогда зачем было мучать бедолагу ружейными упражнениями и построениями на плацу? Ну ладно, художники и поэты, но зачем укомплектовывать элитные части неблагонадежными солдатами и даже младшим командным составом, имевших за спиной аресты-до сих пор не пойму…
Думаю, нет надобности искать какой-то тайный заговор с целью ослабления Гвардии там, где все объясняется человеческой глупостью и некомпетентностью. Как сказал один острослов: «Самая могущественная тайная организация — это идиоты. Они есть везде, и никто из них никогда не признается в принадлежности к этой организации». Обучать вновь прибывших становилось все сложнее-у них абсолютно не было к этому ни желания, ни способностей.
В начале весны 1916 года я окончательно залечил свои раны и, отклонив очередное предложение командования остаться в резервном батальоне, занимаясь обучением новобранцев, отбыл на фронт.
До лета полк находился в резерве, тоже «залечивая раны» после страшных боев под Сморгонью, а с 15 июня нас бросили в наступление, в районе деревушки, с поэтичным названием Райместо, располагавшейся на реке Стоход, с приказом: наступать на Ковель.
Тогда мы еще называли «Ковельским прорывом» то, что позже историки назовут «Ковельской бойней», а малоизвестная река Стоход превратится в античную Лету, уносящую своими мрачными водами в небытие Императорскую Гвардию…
Разумеется, мы тогда не могли знать того, что сейчас известно каждому историку, а потому, прежде чем вернуться к воспоминаниям, я должен коснуться общей картины, которая станет ясна для нас лишь много позже. Впрочем, все равно не смогу передать весь ужас того грандиозного, эпического кровопролития, той ярости и напора, безраздельного торжества смерти и безумия, которыми был охвачен 1916 год. Да и никто не сможет. Принести столько горя и боли друг другу-люди смогут. Описать - нет…
Все стороны, и участники Великой войны, понимали, что ее затягивание только приближает еще большую, всеохватывающую катастрофу, что силы, терпение и ресурсы не бесконечны, и стремились завершить конфликт, но… Только своей победой - никак иначе. И тем самым лишь ускоряли гибель своих Империй…
Первым сориентировались немцы: талантливый и энергичный Вальтер Ратенау, возглавивший департамент военного министерства по сырью, первым из всех участников войны направил экономику страны «на военные рельсы», введя в Германии, фактически, «военный коммунизм»... (Парадоксально, но этот человек был противником Великой войны и предвидел ее затяжной характер, после поражения Германии нашел возможность восстанавливать армию с помощью… Советского Союза, имеющего оборонные заводы и военные школы, что, впрочем, было выполнено уже после его смерти. Этот гений промышленности был сторонником «арийской теории», хотя имел еврейские корни, и убит ультраправыми боевиками, считавшими его одним из «сионских мудрецов).
Немцы, собрав все оставшиеся силы в единый кулак, попытались нанести удар в феврале, по Франции, в районе Верденских укреплений. На небольшом участке фронта началось одно из самых жестоких сражений за всю историю человечества. Не было такого массового способа убийства, которое не применялось бы на этой почерневшей от крови земле. Французы сражались с мужеством легендарным, но без помощи союзников все могло закончиться страшной трагедией. Часть германских сил оттянули на себя в июне, британцы, предприняв, совместно с французами наступление, вошедшее в историю как битва на Сомме, и стоившее более миллиона жизней с обеих сторон. Чуть раньше, в марте, с целью отвлечь на себя немцев от Вердена, русским командованием была начата Нарочская операция, а в конце мая последовал знаменитый Брусиловский прорыв, в конечном итоге ставший крупнейшей по суммарным потерям операцией Великой войны…
И вот здесь я должен признаться в моем крайне негативном отношении к многочисленным операциям русской армии, преследующими не стратегические и тактические цели, а лишь стремление помочь союзникам, вызывая удар на себя.
Я прекрасно помню Суворовский завет: «Сам погибай, но товарища выручай». И в данной войне это наставление сыграло с нами злую шутку. Мы, каждый раз, были не готовы к подобным операциям. Париж, от немецкого наступления бросились спасать «с колес», не закончив мобилизацию, оттягивание немцев от Вердена бросились осуществлять без должных сил и планов… Результаты оказались плачевны как для этих конкретных операций, так и для всей войны в целом…
Много позже, мне довелось читать весьма недурственные работы Антона Керсновского о русской армии. Больше всего известен его многотомник «Русская армия», но куда больше меня заинтересовала его работа «Философия войны», затрагивающая как раз эту тему. Среди прочих интересных тем (психология солдата, фронт и тыл, таланты полководцев, и прочего, Керсановский касается и «коалиционных войн», в том числе опыт наших бесконечных попыток спасти всех союзников, подставившись вместо них под удар. Он честно говорит о том, что большинство государств на временя объездившихся против общего врага, всегда, прежде всего преследуют собственные интересы и даже радуются ослаблению «Союзников», видя в этом «долгосрочные выгоды» и это непременно надо учитывать. Но прежде всего надо грамотно выбирать себе союзников иначе последуют ненужные жертвы и разочарование в тех, кто тебя попросту использует. Отношения с союзными государствами должны быть взаимовыгодные, даже расчетливые. Не надо бросаться ко всем на помощь по первому зову иначе получится как с Болгарией, Францией и прочими «благодарными государствами» … Не надо стремиться быть мартышкой, таскающей для других каштаны из огня. Союзники должны быть единым кулаком, а попытка пробивать броню одним пальцем обычно заканчивается проигранной для дураков дракой. Наши союзники знали об этом, потому продержались до конца войны. Мы же, от широты души, не жалели сотни тысяч своих солдат. Может, потому Господь и вразумил нас подобным финалом... Впрочем, вразумил ли? Не любим мы делать выводы… Очень не любим.
А всем нашим многоумным полководцам надо бы не просто читать Керсановского, а сдавать экзамен по его «Философии войны». Мы изначально были поставлены хитрыми союзными дипломатами в невыгодное положение на случай войны. Как пишет Керсановский: «…Сазонов закабалил Россию Лондонским протоколом в сентябре 1914 года, связал ей руки и обратил Русскую армию в пушечное мясо для чужестранной выгоды. Нельзя было действовать хуже...». Мы и впрямь слишком легко жертвовали своими человеческими ресурсами ради союзников. И это были не равноценные и товарищеские жертвы. Наш прекраснодушный Император сел играть в карты с шулерами, заботящимися о своих экономических интересах, и решил проявить «благородство».
В мае-июне шло наступление на Луцк, с июля 1916 года наш основной удар был перенесен на Ковельское направление. Начало было довольно удачное: артиллерия разрушила первые полосы немецкой обороны, атакующие войска совершили прорыв на некоторых участках, захватив большое количество техники и живой силы противника. Немцы подтягивали резервы, наносили контрудары, но наш главный удар, планируемый Верховной Ставкой, раз за разом откладывался по различным причинам. Мы теряли стратегическую инициативу, и противник успел перебросить крупные резервы к укреплениям на реке Стоход.
Плохую услугу оказала нам погода, всего за несколько дней до атаки Гвардии пролившая сильнейшие дожди, отчего окрестности реки, и без того заболоченные, превратились в непроходимую топь. Брусилов все оттягивал наступление, стягивая резервы и эффект неожиданности был утрачен.
Созданной «Особой армии» (в которую входили и славнейшие Гвардейские полки-Преображенский, Семеновский, Измайловский), было приказано нанести удар на Ковель, захватив город любой ценой. Ковель был железнодорожным узлом, являясь практически ключом ко всему Полесью, и этот «ключ» немцы берегли особо тщательно. Германские укрепления были превосходны, подготовленные заблаговременно, по всем правилам инженерного искусства, австрийские части заменили отборные германские дивизии, переброшенные из резервов. А штурмовать эти мощнейшие укрепления нам было приказано «в лоб», через заболоченную долину у Стохода.
Гвардейской группе генерала Безобразова (в которую мы и входили), предстояло начинать наступление на одном из самых неудобных участков. Мы вынуждены были идти тесными колоннами- к невероятной радости вражеской артиллерии и пулеметчиков. Немецкая артиллерия уже прекрасно успела пристреляться по всем участкам нашей предполагаемой атаки, а впереди были три линии окопов, с восемью проволочными заграждениями на каждом…
Разумеется мы, кадровые офицеры, прекрасно понимали, что нас ждет, глядя и на болота, и на немецкие укрепления, обороняться в которых при данных условиях можно было вообще небольшими силами против превосходящего противника. А силы немцев были совсем не малочисленные.
После серьезного артобстрела (впрочем, как позже оказалось, не принесшего значительных результатов), мы двинулись в атаку. Солдаты, хотя и не имевшие знаний и подготовки офицеров, были, тем ни менее, уже весьма опытны в деле практическом и понимали все не хуже нас. Если попытаться сдержать эмоции и охарактеризовать все как можно лаконичнее и цензурно, то… Ненависть и презрение к Ставке, да и вообще ко всему руководству, столь откровенно не жалеющим солдатские жизни родились именно на этих болотах перед немецкими укреплениями. Я многое видел на войне, но не помню ничего страшнее этой кровавой бойни…
О числе жертв этой «операции» историки спорят по сих пор. Да, Юго-Западный фронт был прорван на сто километров в глубь, захватив территории Волыни и Галиции, но какой же высокой, непомерной ценой дались эти сомнительные успехи! Именно здесь были уничтожены последние профессиональные резервы и практически уничтожена Старая Гвардия… И здесь же солдаты и офицеры воочию увидели, чего стоит их жизнь в глазах начальства, бросающего их в лобовые атаки на мощные укрепления посреди болот…
Потери были огромны. И все же мы взяли все три линии окопов, прикладами прорывая проволочные заграждения…За один день мне три раза пришлось участвовать в рукопашных схватках…
…И опять-проклятая артиллерия! Стоило нам взять одну линию окопов, как по нам наносился мощнейший артудар с немецкой стороны...
… Много позже, мне довелось встретиться с немцем из части, стоящей против нас на Стоходе. Узнав, с кем он беседует, он так изменился в лице, словно увидел перед собой приведение. «Я не понимал - что вы делаете?!-признался он. Да и никто из нас не понимал! Это была какая-то безумная трата лучших сил вашей армии. Мы просто не могли поверить в это! Гвардейцы, русские богатыри под два метра, сплошной стеной шли на нас, а мы расстреливали их из пулеметов… Они перешагивали через тела, шагали по трупам, падали, падали, падали… За ними шли следующие… Мертвыми падали на предыдущих…Вы не поверите, Алекс, но у нас два пулеметчика сошли с ума от этой картины… В прямом смысле-просто сошли с ума…Это было просто невероятно страшно: убить за день столько людей, которые вновь и вновь идут на тебя, как в страшном сне… Столько погибших… Эта атака-безумие! Зачем вы это делали, Алекс?!»
Что я ему мог ответить? Что это был приказ сверху? Мы тогда еще надеялись, что «наверху виднее», а мы чего-то не знаем. Мы не могли поверить, что это не «хитрый план», а банальная некомпетентность идиотов в генеральских мундирах. Русский солдат вынесет все: голод, боль, стужу, раны. Одолеет самые неприступные преграды и будет сражаться даже без патронов, еды и без помощи... Но одно он не станет терпеть-предательство. А предательство имеет много форм и оттенков… Ни один большевистский агитатор не сделал для рождения революции в России больше, чем некомпетентные, вороватые, глупые и недальновидные руководители в начале несчастного 20 века…
Генерал Геруа, командовавший тогда нами, позже вспоминал: «Совещание оказалось коротким, так как роль Гвардии была предрешена… С грустью и недоумением взглянули мы на поле нашей будущей атаки. Сначала открытая и плоская, как ладонь, полоса Суходольских болот, необходимость форсировать реку, а затем лесисто-болотистые дефиле, которые тянулись до самого Ковеля, и которые можно было защищать малыми силами с достаточным числом пулеметов и орудий против превосходящих сил. Сомнениям нашим не дано было развиться и вылиться в спор, так как вслед за общими указаниями последовало со стороны Брусилова и его оперативного штаба прямое указание, — что делать…»
Даже в знаменитом Кульском сражении, где на одного измайловца приходилось три врага, даже при Бородино, где наш полк стаял под обстрелом наполеоновских пушек и атак конницы, не было столько жертв, как в любой день боев на Стоходе… За время этих боев Гвардия потеряла более 30 процентов нижних чинов и более 80- офицерского состава…
Забегая вперед, можно подсчитать, что за годы Великой войны через Измайловский полк прошло 20 тысяч солдат… Это при штате в три тысячи человек! Шесть раз менялся состав полка… Убитые, раненые, попавшие в плен, травленные газами… Отборные русские богатыри, набранные со всей России: с Урала, Смоленска, Твери, Пскова… Лучший генофонд, двухметровые красавцы, преданные стране… И это только Измайловский полк! А ведь были еще Преображенский, Семеновский, Егерский, Уланский, Московский… Всех не перечислишь…
К 19 июню нам удалось захватить несколько плацдармов на северном берегу реки, но подкрепления не прислали. Гвардейские полки таяли, как лед на солнце, а немцы все стягивали и стягивали под Ковель свои резервы. Но и это было не самое страшное. Смерти мы не боялись-хоть это были и уже остатки, но остатки еще настоящих, Гвардейских полков русской армии!
Самое страшное для нас было впереди. И это были не немецкие штыки или снаряды. Это была – ложь! В неудачах и огромных жертвах наступления Ставка надумала обвинить… Гвардию! Какой-то болезненный вывих психики у высокопоставленных подлецов: «это не мы бездарно загубили цвет русской Гвардии, а они сами… плохо выполнили наши гениальные замыслы, лишь имитируя наступление!».
Сплетни из Ставки просачивались в Петроград, множились, наливались ядом. Даже немцы писали в газетах о мужестве русской Гвардии, возмущению участников боев не было предела… Как позже писал наш бывший комполка генерал Геруа: «Гвардию истощали и обезличивали, постепенно лишая ее той «отборности», которая оправдывала ее существование, и вместе с тем отдаляя от естественной ее роли опоры Престола»… Остатки уважения к Ставке таяли и среди самых надежных защитников престола- русских Гвардейцев… Со временем, это странное, несправедливое и даже озлобленное отношение к Гвардии в Ставке только возрастало. Невзирая на ее феноменальные подвиги, начальство больше и больше исходило ядом, принципиально не замечая очевидного. Самым показательным случаем была история с оставлением города Тарнополя, когда Ставка, уже ничего не стесняясь, распускала откровенную ложь, за которую, в приличном обществе били канделябром по морде. Немцы в своих газетах опять восхищались доблестью и жертвенностью русской Гвардии, а наше начальство демонстративно и презрительно отворачивалось…
Создавалось стойкое ощущение, что генерал Брусилов откровенно радовался потерям и неудачам Гвардии. Не знаю, что происходило там, в Ставке, но твердо знаю, что основа гибели Гвардии лежит именно там, а мы, по каким-то непонятным причинам были принесены в жертву, и, позже - оболганы… Если б я был приверженцем «теории заговора», то сказал бы что это был лучший ход для того, чтобы настроить Гвардию против Правящего дома… Привилегии, которых нас хотели лишить нам, к тому времени, были уже не так и важны, а вот отношение… Отношение к нам-запомнилось.
Наш измайловец Смолянинов писал тогда:
«Как вы решились без разбора
Коснуться доблестных имен
И грязью мелкого позора
Забрызгать славу их знамен!
Тяжелым камнем осужденья
«Тарнополь» в них швырнули вы,
Предав их жертвой искупленья,
На суд толпы, во власть молвы.
Такой ли чести заслужили
Российской Гвардии полки?
Такие-ль порасскажут были
Их поредевшие штыки?
Была-ль воспета прежде слава
Ивангорода, Люблина?
Героев Вильны, Красностава
Вы огласили-ль имена?
Нет! Тайну свято соблюдая,
Вы их молчанием обошли,
Лишь немцы, доблесть уважая,
В своих отчетах привели.
А масса слышала едва-ли,
Как старой Гвардии ряды
В боях кровавых убывали,
Исконным мужеством тверды.
Теперь же, спешным оглашеньем,
Их вековую честь поправ,
Грозите вы за то лишением
Всех привилегий их и прав.
Отнять их можете стараться,
Но главного вам не отнять,
То: - привилегии их драться
И права смело умирать!»
Гвардию кинули в пекло, и она - «горела, как солома на ветру».
Мне же в то лето везло просто невероятно. Мы не вылезали из ожесточенных боев, раз за разом ходили в атаки, стояли насмерть под мощнейшими артобстрелами, а я отделывался в этом огненном урагане лишь синяками и мелкими порезами. Фуражка была простреляна дважды, одна из пуль сорвала левый погон, гимнастерку пришлось менять трижды – порваны и прожжены были так, что восстановлению не подлежали!- а на мне самом- ни одной серьезной раны. Один раз сапоги утопил в болоте, но Васильчаков быстро нашел замену… И я не стал спрашивать-где он их взял…
Наступление захлебнулось. Стоход - речушка небольшая, но быстрая и глубокая, форсировать ее непросто, а все мосты немцы успели уничтожить. Левый берег, занятый немцами, был выше, а наш-низкий, болотистый и хорошо простреливаемый. Немцы были умелыми и храбрыми противниками, и постоянно перебрасывали все новые и новые резервы, наращивая существенное превосходство во всем…
Оставшиеся в живых кадровые офицеры считали эту ситуацию полным провалом странных планов Ставки и Брусилова, но… Ставка «списала» все свои просчеты на Гвардию и командовавшего ей Безобразова. Не знаю… Зато знаю то, что после его отстранения, нас, потрёпанных и обескровленных передали под новое управление, но самоубийственные атаки повторились. Почти два десятка раз бросали нас на штурм Ковеля. Солдаты называли это- «мясными атаками».
Даже у самых преданных и далеких от политики офицеров начали появляться дурные мысли. Особенно было обидно, что, по достоверным сведениям, из Ставки, Император был очень недоволен Гвардией. Не знаю, как ему докладывали обо всей этой ситуации, зато всем нам стали известны хамские слова генерала Каледина: «Гвардия не желает драться по-настоящему, симулируя атаки!». «Симулировали атаки»-каково, а?! Каждый из офицеров уже имел по несколько ранений, погибли тысячи солдат, и услышать такое?.. А потом еще наши господа генералы изволили удивляться, почему армия поддержала большевиков, практически первой начав революцию и откуда была такая ненависть к генералам и правящему режиму.
Нет, 1917 год не случайность, а последствия. Простить революционное кровопролитие не могу, но причины, отчасти, понимаю. Когда начальство относиться к подчиненным как к скоту, то пусть уж потом не удивляется, что и с ними поступили по-скотски…
Война вскрывает все, даже незаметно протекающие болезни общества, делает их острее, болезненнее, опаснее…
Мое же везение кончилось с наступлением осени.
К началу сентября нас перебросили на позиции, обустроенные недалеко от деревеньки, с неблаговидным названием Синюхино. На этих позициях русские и немецкие подразделения стояли уже давно, время от времени предпринимая поочередные попытки безуспешных атак, а потому и с той, и с другой стороны, позиции были уже изрядно укреплены и пристрелены.
Наш черед наступил 7 сентября 1916 года. О предстоящей атаке нас предупредили за два дня. Ситуация была аналогична истории на Стоходе: сильные немецкие укрепления, лобовая атака… Видимо, командование все еще жило иллюзиями прошлых войн, где побеждало личное умение, отвага и сила, игнорируя изменения технического характера войны… Но теперь хоть нам обещали, что артиллерия, всей мощью, обрушится на позиции противника за несколько часов до наступления и будет утюжить окопы, проволочные заграждения, пулеметные позиции и огневые точки противника едва ли не сутки подряд. Гарантировали, что учли прошлые ошибки и после подобной артподготовки мы просто «прогуляемся до немецких окопов по свежевспаханному полю». Разумеется, мы уже «повзрослели» в последнее время, и в сказки не верили. Но мощная артподготовка и впрямь давала надежду не повторить «мясную атаку» Стохода. Но на деле все вышло как всегда…
Начавшийся почти за сутки удар артиллерии был и впрямь хорош. Но к вечеру огонь наших «богов войны» стал стихать, а к ночи это был уже не артобстрел, а одиночные и редкие выстрелы, которые к трем часам тридцати минутам (время атаки) и вовсе прекратились…
И офицеры, и солдаты, прекрасно понимали, что это значит для нас. Во-первых, противника словно предупредили о нашем скором наступлении, а такие прекрасные бойцы как немцы, не преминут воспользоваться этим знанием. Во-вторых, на позициях противника, сейчас, в спешном порядке, идет перегруппировка сил и устранение прорех в заграждениях… Но выхода у нас все равно не было. Чем трус отличается от храбреца? Трус боится и не идет. А смелый, даже если очень боится, все равно находит в себе силы для шага вперед. Даже смертельного шага…
И мы пошли. Погода, по счастью, была к нам милосердна: тех дождей и грязи, которые сопровождали наши атаки еще несколько дней назад, не было. Утро наступало безоблачное, с небольшим ветерком, видимость была прекрасная даже в предрассветных сумерках… Но это играло и на руку противнику. Нас встретили сильным и прицельным огнем. Помимо всего, у немцев оказалось большое количество совершенно неповрежденных прожекторов. На этот раз в атаку было идти немного легче: солдатам не надо было тащить на себе связки хвороста, жерди и прочие вспомогательные средства для преодоления болот. Взяли с собой лишь доски и инструменты для преодоления проволочных заграждений.
До конца жизни мне будет сниться это предрассветное поле с покосившимися столбами проволочных заграждений, усеянное телами измайловцев… И красные всполохи немецких ракет, доводящие эту и без того страшную картину до каких-то иллюстраций к песням Данте о кругах ада…
Когда мы все же дошли до первых окопов, завязалась рукопашная. Немцы дрались яростно, но кто устоит в рукопашной против русских? И солдаты, и офицеры, прекрасно понимали, что, по факту, нас опять бросили на убой… Но «коль погибать, так с музыкой!», и мы дрались отчаянно, как в последний раз, стараясь продать свою жизнь подороже…
И немцы все же побежали! Элитные немецкие части, состоявшие из умелых, отважных бойцов, откормленных, рослых, атлетического телосложения, опытных фронтовиков, драпали так, что даже в их тылу стояла пыль от отступающих обозов и артиллерии…
Мы отбили две контратаки, закрепились на участке, и начали обустраиваться для обороны. Немцы никак не хотели признать поражения-их контратаки следовали одна за другой… Не знаю скольких я убил в тот день, но точно знаю, что много больше, чем в любой предыдущий. Сколько людей полегло тогда с обеих сторон…
Первые контратаки мы отбивали без особого труда, а вот около 15 часов дня немцы принялись за нас всерьез (как мы узнали позже, к ним подошли резервные части Померанской пехотной дивизии и ударили нам во фланг). Положение было самое критическое, а боеспособного личного состава у нас осталось совсем немного, офицеров же и вовсе-считанные единицы.
И я поднял роту в атаку-надо было любой ценой выиграть время до подхода наших резервов. Тогда я не знал, что помощи не будет-Гвардейскую конницу, по непонятным причинам, так и не пустят в бой.
Сначала мы отбросили немцев метров на двести, но, гонимые офицерами, они все же повернулись и вновь пошли на нас… Впрочем, «на нас» — это сказано громко. Оглянувшись, я увидел, что стою один на этом проклятом, покрытом телами убитых солдат поле. Даже стонущих раненых забрать было некому: остатки полка отчаянно бились слева и справа от меня, отбиваясь от почувствовавших близость победы германцев…
Помню, что меня порадовала мысль, что мой последний день такой солнечный и ясный, а я приму смерть здесь, в бою, а не метясь в горячечном бреду на госпитальной койке.
Пулей меня ударило в бок, но не было даже возможности посмотреть, насколько серьезно ранение, но, судя по боли, ребро она точно сломала. Патроны в револьвере давно кончились, я поднял солдатскую винтовку и снял ближайшего ко мне немецкого офицера. Потом выбил еще двоих. Когда и тут закончились патроны, готовился уже к рукопашной, твердо решив в плен не попасть даже раненым, но тут кто-то дернул меня за штанину.
На земле ворочался, пытаясь подняться, подползший ко мне Мурашко. Бледный, словно вся кровь из него уже вытекла, с прострелянной ногой, он протягивал мне винтовку.
У меня даже не было сил что-то сказать ему, я принял винтовку, и тут меня с силой потянули к земле уже с другой стороны- хватаясь за мою портупею, пытался встать рядом Васильчаков. Этот тоже выглядел не лучше Мурашко: голова пробита, залитые кровью волосы торчат клочками, левый рукав вымок от крови. Но он тоже волочил за собой винтовку.
-Ах вы мои хорошие, -только и смог сказать я.- Родные вы мои… Ну спасибо вам... Уж я сейчас попытаюсь…
Еще двух германцев я уложил, прежде чем немцы замедлили шаг, и почему-то остановились буквально в тридцати шагах от нас. Руки у меня ходили ходуном, и все начало плыть перед глазами-видимо, ранение было не такое легкое, как казалось в пылу боя.
Мурашко и Васильчаков успели подняться на ноги (если можно так назвать тот странный «монумент», который представляла наша группа, поддерживающая друг друга и шатающаяся безо всякого ветра).
-Ну вот, кажется, и все, -сказал я.- Спасибо вам… Славно мы поработали… А теперь… Господь пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… покоящий меня и оберегающий даже в долине смертной…
Странно, но немцы все еще стояли, словно замерев…
- Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня…
Сотни здоровенных, вооруженных солдат, стоящих напротив нас, вдруг стали пятиться, и на их лицах, даже издалека, было заметно сильное замешательство…
- Так благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни…
Я уже понял, что немцы смотрят на что-то за моей спиной и боялся даже оглянуться. Видимо, от перенапряжения и боли, в голове проносились фантастические видения: то легионы ангелов, встающих за нашими спинами, то восставшие из мертвых измайловцы, вернувшиеся на поле битвы, что б встать с нами плечом к плечу…
Когда же я все же нашел в себе силы оглянуться, все оказалось проще и величественнее.
Через устланное телами поле, во весь рост, не тратя время на перебежки по окопам и ходам сообщения, а перепрыгивая через них, к нам шел батальон преображенцев.
Шли красиво, как на учениях, в ногу, ощетинившись горящими на солнце штыками винтовок, золотых погонах и георгиевских крестах... Впереди-небольшого роста, коренастый капитан Кутепов, которого я знал еще по «довоенной жизни».
Перепрыгивал через окопы, и вновь чеканил шаг батальона командным: «Правой! Правой! Правой!!»
А за ним, с вершины покатого склона, катилась черная туча с желто-зеленоватыми высверками - немцы пытались накрыть из запоздалым огнем артиллерии. Не знаю, что было тому виной: то немцы, от волнения, сбивали корректировку, то ли Бог берег преображенцев, но ни до, ни после, я не видел ничего более эпичного и величественного…
Русские солдаты, молча, разомкнутыми рядами, с офицерами во главе рот, в полный рост шли на врага, а за ними по пятам катилась смертельная волна из взрывов и осколков. Впереди-пулеметы и ружья, позади-взрывы, а они посреди двух смертей- несгибаемые, бесстрашные, устремленные…
И они шли. Шли так красиво, как простые смертные не ходят…
Если б они перебегали по ходам сообщений, сберегая себя, то пришли бы на выручку, когда с нами все было бы уже кончено. Но они шли напрямик, и голос Кутепова был для меня слаще полковых труб и барабанного боя: «Правой! Правой!!».
Поравнявшись со мной, Кутепов коротко взмахнул рукой, отдавая честь. В ответ я смог лишь кивнуть…
-Помочь! -коротко бросил он, и несколько солдат бросились к нам.-Держать строй! Правой! Правой!
Поднятый на сильные солдатские руки, я еще успел услышать, крики «Ура!» - преображенцы ударили в штыки…
Увы, успехи Гвардейской дивизии, так блистательно закрепленные атакой преображенского батальона, не были использованы командованием.
Только за один день, 7 сентября 1916 года было взято в плен 500 немцев и 17 пулеметов, не считая безвозвратных потерь. Но и наши потери были огромны. Этот подвиг обошелся Гвардии в 30 тысяч выбывших из строя гвардейцев. Прибавим сюда потери Гвардии в 50 тысяч несколькими днями ранее, на Стоходе и станет ясна ужасающая картина гибели едва оправившейся от прошлогодних боев Гвардии. Всего же, из общих потерь в «Брусиловским прорыве», в 500 тысяч, на долю Гвардии пришлось не менее 20 процентов.
Сто тысяч отборных, мотивированных, отлично обученных солдат и офицеров. Двухметровых красавцев, собранных со всей России, генофонд страны… А «успехи и достижения» были минимальны. Стоили ли они таких жертв? Нет. Как и вся война, погубившая все развязавшие ее Империи.
Получив страшные данные о потерях Гвардии и скромных результатах, Император приказал Брусилову «прекратить бойню», написав на докладной записке: «Я решительно против дальнейшего развития операций 8-й и Особой армий, операций, обещающих нам минимальный успех при громадных потерях» …
По счастью, выжили и Мурашко, и Васильчаков. Уцелел в этой самоубийственной, но блистательной атаке и капитан Кутепов. Судьба еще не раз сводила нас с ним в последующие годы. Мы с ним одновременно были награждены Золотым оружием, за бой в Свинюхинском лесу, и произведены в полковники в ноябре 1916 года.
В конце декабря я несколько оправился от очередного ранения и вновь получил возможность наслаждаться зимним Петроградом.
Город менялся все ощутимей. Цены росли неимоверно, а многие товары просто исчезли с прилавков.
Обстановка в обществе была скверная: ругали правительство, военных и чиновников даже те, кто еще вчера был более чем лоялен. В огонь подливали масла всевозможные слухи о Распутине, разврате в правящих кругах и «выдающей тайны немцам Императрице». Все множились стачки и забастовки… Пресекать их было все сложнее. Раньше столицу, членов Императорской семьи и высших чиновников охраняла Гвардия, но с годами часть ее функций передали жандармам и полиции, а теперь и вовсе стали использовать как части обыкновенной армии. Да и сами гвардейцы стали воротить носы от «охранительных функций». Тщеславие глупейшее!
Как историк, могу точно сказать, что как только какой-то Император устранял «Тайную канцелярию», то вскоре становился жертвой заговорщиков. Как только начинали брезгливо коситься на охраняющие покой городов подразделения, то тут же возникали беспорядки, перераставшие в бунты и революции.
Люди постоянно путают «свободу» с «вседозволенностью», и пусть меня считают «сатрапом и душителем свобод», но я за то, что б женщины и дети ходили по улицам городов без опаски, в окнах домов горел свет, а все недовольные… Пусть бьют друг другу морды в философских дискуссиях.
Гвардия всегда охраняла город от таящегося в полумраке зла… И сейчас это зло вытекало на улицы, и остановить его было некому…
…Люди явно устали и от войны, и от связанных с ней проблем, и были сильно раздражены и озлоблены. Никогда в жизни я не сталкивался с таким огромных количеством слухов, сплетен и суеверий. В длинных очередях (появившихся впервые на моей памяти), только и делали, что сплетничали, ругались, обвиняли друг друга и дрались. Город наполняли беженцы и возрастало количество лишившихся работы и кормильцев. Это была страшная, огнеопасная смесь, которой требовалась лишь искра для пожара…
В очередной раз цены на продукты резко поднялись перед самым Рождеством, вызвав в городе взрыв недовольства. Из продажи пропала даже мука. Для спекулянтов всех мастей наступили «праздничные времена»-контрабанду везли из Сибири, Крыма, Кавказа… Больше всего ругали карточки на продукты-нормы по ним и впрямь были мизерными.
Несмотря на сухой закон, на улицах было полно пьяных-самогон продавали «из-под полы» на каждом углу. Газеты призывали к патриотизму и терпению. Но дрова по 42 рубля за сажень, заставляющие горожан отказываться от стоящих безумных денег мяса и рыбы, побеждали пропагандистов без всяких усилий.
Помню, как удивило меня всеобщее ликование «в низах» и слезы на грани истерики «в верхах» при известии об убийстве Распутина в декабре шестнадцатого. Какой-то эмоциональный перегиб был в этой истории. Нервы были явно натянуты до придела у всех-от министра до дворника, и на личности Распутина тогда были словно сконцентрированы все эмоции, которые вскоре найдут себе жертву в виде царя, правительства, да и вообще всех «бывших».
Но больше всех изменились Петроградские гарнизоны. Во-первых, они были раздуты до крайности. Город буквально кишел шинелями, которых было куда больше гражданских пальто и шуб. (К слову сказать, сыскной отдел и военная полиция даже в столице вылавливали одних дезертиров до трех тысяч в месяц, не считая ушедших в самоволки, одетых не по форме, а то и просто пьяных солдат… Еще год назад ничего подобного и представить было нельзя).
Обучение новобранцев шло по ускоренной программе. Только за 1916 год, 16 Гвардейскими запасными батальонами было отправлено на фронт более 220 маршевых рот. Но как же стремительно падало качество этих новобранцев! Боеспособными из них были лишь те, кто излечился после ранений и вновь возвратились в родные полки. Казармы были переполнены, солдат начали размещать в иных помещениях, которые удавалось выбивать с огромным трудом. Можете представить, какой бардак творился в этих муравейниках. Нары в три «этажа», темнота, неразбериха и загнанность немногочисленного офицерского состава. О каком-то «качестве» обучения речь уже не шла-успеть бы привить основные воинские навыки…
В ноябре 16-го года, Милюков, с трибуны Государственной Думы произнес знаменитую речь о нашей полной неготовности к войне, халатности, коррупции и массовых злоупотреблениях. И сильно прошелся как по самой семье Императора, так и по Его окружению. Народное недовольство затянувшейся войной нарастало не по дням, а по часам. Полтора миллиона убитых и умерших от ран, два миллиона попавших в плен, почти пять миллионов раненых и травленых газами, взвинченные цены на товары, карточки, очереди, безумная дороговизна дров…
В городе резко выросло число налетов, грабежей, краж и убийств. И подавляющее число этих преступлений было на совести наводивших город дезертиров. К борьбе с этой бедой стали привлекать и Гвардию, вновь, как и сто лет назад, привлеченную к полицейским функциям. В 1916 году, был образован Петроградский военный округ и все войска гарнизона были «закреплены» к определённым полицейским частям.
Мы, по-прежнему, несли службу по охране столицы: дворцов, значимых городских объектов и оборонных предприятий, теперь прибавились вокзалы, трамвайные остановки, места массового скопления людей...
О дисциплине в те дни даже вспоминать не хочется… А самое удивительное, что среди нижних чинов появлялось все больше состоявших под следствием, и даже осужденных. Можно было представить что-либо подобное еще два года назад?
Не лучшим образом повлияло на Гвардию и появление многочисленных «офицеров военного времени»-выпускников ускоренных курсов, наевших мундир не по велению сердца, а по «законам военного времени». Наш кодекс чести был для них «красивой, забавной безделицей», а традиции и устои - вычурностью, и блажью. Спайки коллективу это не прибавляло…
Участились стычки в городе как между солдатами и жандармами, так и между самими воинскими частями. Простой пример: в 16-м году, военно-полицейская команда Измайловского полка конвоировала задержанных солдат 180-го пехотного полка, попавшихся на какой-то провинности. Проезжавший мимо казачий дозор 4-го Донского полка вступил с конвоировавшими в перепалку, оскорбляя и насмехаясь. Дошло до рукопашной, в результате чего задержанные благополучно скрылись. И все это непотребство происходило на глазах гражданского населения…
Власть зримо теряла контроль над ситуацией не только на фронте, но и в тылу. И неповиновение принимало критические масштабы не только среди рабочих, но и в когда-то самой дисциплинированной части государственного устройства-армии…
Я ожидал отправки на фронт, временно занимаясь обучением новобранцев. Поговаривали, что мою кандидатуру даже рассматривали на должность командира какой-то армейской части, но, в то время я прибывал в какой-то апатии, из-за происходившего вокруг, и мало интересовался карьерным ростом. Я пытался понять, для чего и куда мы движемся. И Россия, и мир… Мысли эти были невеселые…
В любой нации, в любом государстве, в любой общности, все люди разные: везде и во все времена есть люди умные и глупые, смелые и трусливые, щедрые и жадные, образованные и отсталые… Все зависит от пропорций. А количество этих «пропорций» зависит от множества факторов, существующих в этой общине или государстве: от экономики, законности, идеологии, образования.
В начале 20 века по миру все больше расползался нигилизм. Люди не понимали какое будущее они хотят для себя и своих детей, но «точно знали» какое не хотят. И особенно сильно это проявлялось в России в те годы. Все устали от войны, от неопределенности, отсутствия стабильности, невозможности на что-то влиять, коррупции, лжи, пустых, но громких лозунгов, «закручивания гаек», расползающегося безверия…А вот чего хотели-сформулировать не могли. Не для себя лично. С этим-то все понятно. Со времен Адама и Евы, большинство обывателей «хотят быть как боги» … Жрать от пуза, сладко спать, развлекаться и размножаться…. Иметь власть, что б исполнять свои прихоти и мечтания, тешить тщеславие и гордыню… «Хлеба и зрелищ» … Все самые красивые наряда, украшения и всех женщин… И, при этом, жить так три тысячи лет… Редко кто заботится о других и мечтает о счастье для всех. Отсюда, из этих первобытных, голодных и тщеславных мечтаний вытекают как человеческие представления о рае и аде, так и мечты и страхи о государствах будущего- утопии и антиутопии.
Отец Серафим был прав: во всех религиях мира ад описан красочно и зрелищно-аж мурашки по спине. Много люди ужасного пережили, оттого и боятся умеют. А вот с раем не так красочно получается. В лучшем случае: опять-жрать от пуза, иметь много украшений и женщин… И все на этом. Дальше фантазии не хватает. Не рай, а какая-то клетка для кроликов. То же и с мечтой о государстве. Вот закончится война… А дальше что? Общим желанием было: «отменим такое настоящее!» … Ну и прошлое, заодно, раз уж привело к такому «сегодня».
Часть общества хотела перераспределения богатств. Преимущественно, в свою пользу. Другая часть (у кого эти блага имелись), разумеется, такого поворота не желала… Некоторые маргиналы предлагали вообще «отменить» государственное устройство, преобразовав в «коммуну». «Государства-разрушим, деньги-отменим, религии, как средство одурманивания народа-устраним, сословий не будет, все будут равны!» … Ну-ну... В Спарте тоже не было (по крайней мере официально), богатых и бедных, законы и воспитание были одинаковы для всех, вот только немногие бы захотели жить в таком государстве.
Люди-разные… Но у каждого есть свой талант. И главное: заметить этот талант в ребенке и раскрыть его, что б люди помогали друг другу своими талантами. Гениальный художник, гениальный архитектор, гениальный врач, гениальный учитель… Все они-нужны друг другу! Тогда это было бы государство гениев. Любое государство (как механизм общества проживающего на этой земле) прежде всего -для людей! Но куда легче настраивать механизм государства, чем заботиться о людях. Просвещать их, лечить, заинтересовывать, предоставлять возможность самосовершенствоваться…
Но это-долго. Легче отнять у соседа территории и богатства, чем отстраивать и просвещать свою страну. А войны казались человечеству решением разом всех проблем: «не хватило? Отними у соседа! Народ не доволен уровнем жизни? Обвини соседа! Разочаровались в бездарном правителе? А на что нам даны соседи?! Сейчас такое устроим, что о старых проблемах забудете!..
Я-простой гвардейский офицер, поэтому и мои мечты о России простые: я хочу, что б в моей стране был лучший уровень жизни, лучшие законы, лучшая медицина и образование, лучшие заводы и фабрики, лучшее сельское хозяйство и лучшее искусство, а все, что этому мешает-мне не нравится!
В Российской Империи проблемы видели и потихоньку решали, может быть, слишком медленно, но все же решали. Но вот война… Она оказалась бомбой, разрушающей все. Она не просто истощала Империю, она меняла весь мир. И уже никто и ничего не мог теперь сделать. Войну надо было срочно прекращать. Но как?! Это было теперь невозможно. Любое решение теперь было неправильным…
В середине февраля, в Петрограде начали ходить среди офицерского состава интересные слухи: начальник штаба генерал Алексеев прервал свое лечение в Крыму и выехал в Ставку. Одновременно, туда же отправился и Император. Поговаривали, что по замыслу союзных сил Антанты, это связано с масштабным наступлением, назначенным на весну 1917 года.
И в это самое время в Петрограде началась очередная забастовка рабочих. Но в этот раз все пошло вразнос. К рабочим присоединились уставшие жить впроголодь горожане и женщины, которые были уже не в силах стоять в километровых очередях за продовольствием на морозе. Толпа пошла штурмом брать склады с продовольствием, ломать продуктовые лавки и магазины. Император приказал остановить начавшиеся беспорядки, но… Власть «на местах» словно парализовало. До сих пор не пойму, что это было- саботаж или преступная трусость? Бастующие уже пускали в ход оружие, а городское начальство предпочитало «не злить толпу», надеясь, что все обойдется. Все ждали команды сверху. На мой взгляд это была ошибка еще столетней давности, когда часть полномочий Гвардии по охране столицы и Императорского двора делегировали то жандармам, то Отдельному корпусу стражи, то полиции, превращая Гвардию в какие-то обычные армейские части… Что бы не кричали либеральные круги, а на улицах городов должен быть порядок, что б не страшно было ходить женщинам и детям. И не важно каких пород обезьяны беснуются и кривляются на площадях: хоть «левые», хоть «правые», Гвардейские части должны оберегать города жестко, решительно, законно! Но Гвардия уже полегла под Красноставом и на Стоходе, а министры давно превратились в домашних левреток. Толпа же чувствовала эту слабость и трусость власти, и распалялась все больше. Прибавьте к этому многочисленных провокаторов, играющих на чувствах уставших от войны людей, и вы увидите ту взрывоопасную смесь, которая ждала лишь искры…
Мы, офицеры, находились на казарменном положении, готовые выполнить приказ, но… Приказа не было, и мы лишь молились за оставленные дома, без защиты, семьи.
А 27 февраля восстал запасной батальон Лейб-Гвардии Волынского полка, во главе с печально известным унтер-офицером Кирпичниковым, и началась «цепная реакция». К «волынцам» присоединились запасные полки «литовцев» и «преображенцев», был захвачен Арсенал, а затем и тюрьма «Кресты», откуда выпустили без разбора и политических и уголовников. Та же участь постигла и прочие городские тюрьмы. Начали громить полицейские участки и сыскные архивы… Через считанные дни, убедившись в слабости властей, к восставшим присоединились практически все запасные батальоны Петроградского гарнизона, очень не желавшие отправки на фронт в связи со слухами о предстоящем наступлении…
Самое странное в этой истории, это огромное количество муки, хранящееся на складах в голодающем городе. Начальником снабжения армий Северного фронта был в то время вполне ответственный и честный генерал Покотило, участвовавший еще в русско-турецкой войне 77-78 годов.
Судьба свела нас с ним уже на юге России, через пару лет после революции, и я прямо спросил его о наличии в Петроградском округе продовольствия. Старик, со слезами на глазах, ответил, что запасы муки были просто огромны и он, безо всякого ущерба для армии мог выделить Петрограду миллион пудов муки, и неоднократно предлагал это сделать соответствующим инстанциям, но его предложения, по непонятным причинам игнорировались. И опять было непонятно: провокация это или обычная аморфность и недальновидность власти, не желающей брать на себя ответственность под лозунгом: «и так обойдется» ?.. Эти миллионы пудов муки раздало жителям города уже Временное правительство… Занимался этим острым вопросом и наш неутомимый командир Запасного батальона Данильченко. Он лично объездил все хлебопекарни нашего района и выяснил, что очереди начинают образовываться уже в 4-5 часов утра и люди стоят по четыре часа, что б получить по карточке пол фунта хлеба... При такой организации самый политически благонадежный житель волей-неволей вспоминал правительство словами совсем не патриотичными... Данильченко был уверен, что сократить эти длиннющие очереди вполне можно было заблаговременно заготовленными до открытия лавок и хлебопекарен порций мяса и хлеба. Он сумел добраться до градоначальства и внес несколько дельных предложений на этот счет. Вместо этого градоначальство решило… усилить охрану!..
И не могу не вспомнить битком набитые рестораны и увеселительные заведения, смотрящиеся на фоне происходящего каким-то вызовом. И это был вызов даже не состоятельных и родовитых, а вызов самому здравому смыслу…
И это было не исключение. То, что я вам сейчас расскажу, сильно отличается от версий, которые вы найдете на страницах истории большевиков, свидетелем этих событий я был лично. Что ж, как известно: «историю пишут победители», но в архивах эмигрантов есть много свидетельств очевидцев, и ваш покорный слуга-один из свидетелей…
Как я упоминал, Запасным батальоном Измайловского полка в ту пору командовал великолепный офицер-полковник Петр Васильевич Данильченко. Большой умник, с таким запасом энергии, которого бы хватило для освящения небольшого городка. Кажется, году в 15, он был назначен председателем комиссии по ремонту обветшавших полковых казарм. Другой бы просто провел ревизию, составил сметы, закупил материалы и начал покраску-штукатурку. Но только не Данильченко. Когда, при детальном осмотре специалистами выяснилось, что даже простые ремонтные работы требуют астрономических сумм, которых в распоряжении полка не было, Данильченко предложил идею, просто грандиозную по своим замыслам. Совместно с лучшими инженерами он разработал реконструкцию, равной которой не было со времен построения Измайловской слободы.
С момента создания полк владел огромным количеством практически не нужной ему земли, при том, что здания, принадлежавшие самому полку, безнадежно устарели. Когда эти земли были выделены полку для обустройства, земли сдавались внаем купцам, мещанам, желавшим иметь дом в безопасном месте, под охраной полка, доходы за пользование мостом и баней шли на постройку и содержание церкви, но все отведенные территории числились полковым имуществом.
Данильченко предложил продать неиспользуемые земли, выручка за которые, по самым скромным подсчетам должна была превысить десять миллионов рублей. Из этих сумм три с половиной миллиона планировалось потратить на постройку самого большого здания в Петрограде, занимающего целый квартал- от Варшавского вокзала до Измайловского собора. И даже роты-улицы планировалось превратить в сквозные «арки».
Пятиэтажный дом, обустроенный по последнему слову техники, со светлыми, хорошо освященными квартирами для офицеров, с ванными комнатами, электричеством, отоплением, ледниками, прачечными, музеем, тиром, манежем, банкетным залом, библиотекой, солдатскими казармами, гаражом для машин и всем, что необходимо для проживания офицеров, солдат и полковых нужд. Дом-воинская часть.
На крыше этого гиганта планировалось расположить целый театр для проведения «Измайловских досугов» и огромное офицерское собрание. Из оставшихся сумм планировалось сдать три миллиона в казну, что было очень кстати в период военного времени, а оставшиеся три с половиной миллиона поступило бы в распоряжение полка и могло обеспечить все потребности на долгое время.
Великий Князь Константин Константинович уже одобрил этот проект и взялся получить согласие Императора на его осуществление. Но… Смерть на фронте одного из сыновей Князя подкосили его здоровье, и он умер, так и не успев выполнить свое обещание. А ведь чертежи и наработки этого проекта были неплохи, не говоря уже о комфорте и удобстве планируемых в нем квартир, казарм, мастерских, учебных центров и прочего…
В 1916 году Данильченко пригласили на собрание командиров Гвардейских запасных батальонов, и генерал Чебыкин, бывший тогда начальником этих подразделений, сообщил, что на запасные батальоны возложена задача по охране Петрограда совместно с полицейскими подразделениями. И на плечи Данильченко легла еще одна трудновыполнимая задача. Прибавьте к этому обучение призывников в условиях военного времени, потоки прибывающих с фронта раненых и отправку на фронт новобранцев и выздоровевших, и вы поймете объём работы, взваленный на плечи бедного полковника.
До Великой войны, количество солдат и офицеров полка было около трех тысяч человек, составлявших 4 батальона или 16 рот. В каждой роте-опытный офицер с двумя младшими офицерами-помощниками и по 14 окончивших учебные команды помощников из младших чинов. Винтовка была у каждого солдата, и о каждом солдате офицеру было известно все: от способностей до недостатков. К 1916 году в запасном батальоне было не 16 рот, а 4, по 1500 человек в каждой! Офицеры менялись постоянно, а помощниками у них были молодые прапорщики, которых самих надо было бы еще обучать и обучать! Подготовка младших командиров из рядового состава занимала в мирное время не менее двух лет, а теперь-считанные недели. А ведь были еще очень «специфические» команды, которым требовалось особое внимание- пулемётчики, минометчики, связисты, телефонисты, разведчики…На шесть тысяч человек, в полку теперь было лишь две тысячи винтовок…
Но, к его чести, со всеми обязанностями Данильченко справлялся, практически проживая в казармах и работая по 20 часов в день.
Дмитрий Леонтьев. Редактировал BV.
Продолжение следует.
Все произведения автора здесь.
======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================