2025 год нашей эры
Поездки за рулём меня всегда успокаивали. Звук трения покрышек об асфальт ласкал слух. Специально выбирал сильно изрезанные шины, имеющие блоки равной величины и расположенные на одной линии. Благодаря такому рисунку протектора, звуковые колебания приобретают одинаковую частоту, их амплитуды складываются и шумовые волны усиливаются. Большинство людей испытывают акустический дискомфорт от гула дороги, для меня же этот звук является лучшей музыкой.
Давно уже миновал федеральные трассы с плотным потоком и теперь наслаждался ездой на практически пустых дорогах периферии. Мысли неспешно текли и систематизировались. Нервозность отступила, а душа отдыхала. Даже не заметил, как проехал последние четыреста километров, и потому, увидев указатель о въезде в населённый пункт, даже слегка удивился.
Немного попетлял по известным улочкам, припарковал машину у знакомого деревянного забора, выкрашенного зеленной краской, и зашёл во двор. В это время батя, в одних трусах, сидел на крылечке и не спеша смолил папиросу.
— Мишка! — воскликнул он, не сумев скрыть удивление.
Намеренно не предупредил родителей о своём приезде, и моё появление застало их врасплох. Отец вскочил на ноги, обернулся в сторону открытой двери и заголосил:
— Мать! Гляди, кого к нам занесло!
Бросив клич, он спустился с крыльца, стиснул меня в объятиях с такой силой, что затрещали кости.
— Здорово, батя! — отозвался я и обернулся, услышав знакомый голос.
Мать, спускаясь с крыльца, всплеснула руками:
— Сынок, ну что же ты не предупредил? Я бы пирогов напекла! — и тут же, бросив строгий взгляд на отца, шикнула: — Иди хоть портки надень, позорище!
Пристыдив супруга, мама прижалась к моей груди.
— Хотел сюрприз сделать. — сказал я. — Успеешь ещё пироги испечь, я на неделю к вам.
Она отстранилась и, взволнованно заглянув мне в глаза, спросила:
— Случилось чего?
— Всё отлично, — ответил я. — Просто решил отдохнуть от работы и от города.
Мать заметно успокоилась, но тут же засуетилась:
— Ну что же мы на улице стоим! Пойдём скорее в дом!
Только переступив порог, я окончательно осознал: эта поездка была необходима, как глоток свежего воздуха. Меня тут же отправили в мою комнату — отдохнуть с дороги, — а родители захлопотали: мать собирала на стол, отец затопил баню. Любые попытки помочь пресекались на корню.
Через два часа я уже сидел в парилке, обливаясь потом и наслаждаясь блаженной лёгкостью в мышцах. После — вышел на улицу с батей, вдыхая прохладный вечерний воздух, чистый и прозрачный, как родниковая вода. Я словно заново родился, и настроение было таким светлым, что хотелось смеяться без причины.
За столом отец разлил самогон и поднял рюмку:
— Вот, натурпродукт! В вашей этой Москве такого в жизни не найдёшь!
— Это точно! — согласился я и залпом выпил мутноватую жидкость.
— Ты давай, закусывай! — со смехом сказал батя, глядя на моё мгновенно покрасневшее лицо.
Мать суетилась, подкладывая еду в тарелку и без умолку расспрашивая. После бани, самогона и домашней еды я чувствовал себя умиротворённым и лёгким, как воздушный шар.
Трапезу прервал телефонный звонок.
— Слушаю, — сказал я в трубку.
— Ну что, Михаил Николаевич, поздравляю! — раздался в ответ голос товарища.
Я не поверил своим ушам:
— Откуда информация? Результат огласят только через неделю!
— Ну это вам через неделю, а мне уже сорока на хвосте принесла весть. Главного инженера выбрали. И это ты! — ответил сослуживец и, видимо, для убедительности, добавил: — Инфа, сотка.
Оцепенение накатило волной, а следом — взрыв эйфории. Эндорфины ударили в голову, как шампанское, и я выпалил:
— Спасибо, дорогой, за весть! Чёрт побери, был бы ты сейчас рядом — расцеловал бы!
— Ну, давай, Миха, отдыхай! — попрощался коллега и отключился.
С блаженной улыбкой я обернулся и наткнулся на настороженный взгляд родителей.
— Кто звонил? — бестактно спросил батя.
До официального назначения я не хотел рассказывать о повышении, поэтому ответил уклончиво:
— Приятель с работы.
Отец внимательно на меня посмотрел, достал из-под стола бутылку и предложил:
— Давай ещё, что ли, по одной?
Из открытых окон веяло вечерней июньской прохладой.
— А давай, — ответил я, а выпив, спросил: — Чего про Славку слышно?
Славка — мой одноклассник, с которым мы дружили не разлей вода. Каждый раз, приезжая сюда, я обязательно навещал его — осевшего в деревне, но всё такого же душевного и родного.
— Отец у него помер, — сообщил батя и обернулся к матери: — Когда Генка загнулся?
Та, не раздумывая, ответила:
— Сегодня как раз сорок дней.
Геннадий Васильевич был хорошим мужиком. Преподавал черчение и вёл кружок по моделированию, на котором я пропадал сутками. Наверное, именно он и предопределил моё будущее.
— Давай помянем, — предложил я.
Батя кивнул:
— Земля ему пухом.
Мы выпили, не чокаясь.
— Пойду что ли прогуляюсь, — сказал я, поднялся со стула и, увидев одобрительный кивок отца, направился в комнату.
Сумка с вещами лежала на кровати. Стянул домашнюю одежду, достал и надел джинсы. Рубашки и футболки находились на дне. Вдруг рука нащупала непривычно мягкий материал: я вытащил вещичку, которой оказалась кофточка Айши, непонятно каким образом попавшая в сумку.
Непроизвольно перед глазами возникло лицо красавицы, в жилах которой течёт адская смесь восточных кровей. Мы расстались полгода назад, но её образ до сих пор будоражит мой разум. Поддавшись порыву, зарылся лицом в кусочек мягкой ткани, вдыхая едва уловимый аромат духов, а потом прижал блузку к обнажённому торсу. Именно в этот момент в комнату зашла мать и нерешительно замерла на пороге. Почувствовал себя неловко из-за того, что меня застукали в сей интимный момент, и поспешно выпалил:
— К Славке хочу сходить.
— В этом? — поинтересовалась матушка, глядя на сиреневую кофточку, распластанную по моей груди.
— Думаю, местные не оценят высокую моду. — смеясь ответил я и отшвырнул вещичку на кровать, а потом спросил. — Ты что-то хотела?
— Да просто решила узнать, куда ты собрался. — ответила мама и, ещё немного постояв в дверях, вышла из комнаты.
А я надел простую хлопчатобумажную футболку и направился к другу.
На стук мне открыл заросший и помятый Славка. Так как находился он под хмельком, то не сразу меня признал, а разобравшись кто перед ним, полез обниматься.
— Мишаня, ты какими судьбами? — ошалело спросил товарищ и потащил меня в дом приговаривая. — У меня же батя того… Пошли помянем.
— Оксана не будет против? — уточнил я, помня суровый нрав супруги Славика.
— А она сегодня в ночную. Проходи давай.
На столе, где вперемешку лежали раскрытые фотоальбомы и стояла нехитрая закуска, одиноко возвышался портрет Геннадия Васильевича с чёрной лентой; рядом грустно отсвечивала стеклом ополовиненная бутылка водки. По поведению товарища понял, что его до глубины души потрясла смерть отца и он до сих пор не смирился с утратой.
Славка постоянно наполнял стопки и гнусавым голосом рассказывал обстоятельства гибели родственника. В момент, когда я пожалел, что пришёл, друг открыл фотоальбом на странице с портретом. Было очевидно: фотоснимок старый, снятый ещё на советский плёночный фотоаппарат, но складывалось впечатление, что на карточке был запечатлён друг. Отличалась причёска, некоторые детали, но в целом сходство было поразительное.
— Когда сделана эта фотография? — спросил я, тыкая пальцем в изображение.
— Это батя в восемьдесят шестом. — не задумываясь ответил Славка.
Я переводил взгляд с фотографии на друга и обратно. На снимке Геннадию Васильевичу было примерно столько лет, сколько сейчас нам, и сын был его практически точной копией.
— У тебя есть фотографии Веры Петровны в молодости?
— А тебе зачем? — поднял на меня мутные глаза товарищ.
— Просто интересно. — ответил я, не вдаваясь в подробности и не озвучивая, посетившую меня мысль.
— Вот здесь посмотри. — ответил друг и протянул мне альбом со снимками своей матери.
Я быстро нашёл подходящую фотографию, отложил в сторону и спросил:
— Натаха часто приезжает?
— Не-а, сегодня вообще не появилась. — пьяным голосом ответил Славик.
— А я уже и забыл, как она выглядит. — задумчиво сказал я, пытаясь подтолкнуть товарища на нужную мысль.
Друг отреагировал согласно ожиданиям и, протягивая фотографию, произнёс:
— Да всё такая же. И до сих пор без царя в голове.
Я внимательно разглядывал изображения и сравнивал. При тщательном рассмотрении становилось ясно: прямого сходства нет. У Натальи были более мягкие, округлые черты лица, другой изгиб бровей и совсем иной взгляд — более открытый и наивный.
Появилось непреодолимое желание перебрать фотоальбомы родителей, и я поспешно распрощался с товарищем.
Скоро мне стукнет тридцать шесть, но, как и в детстве, мама ждала моего возвращения и не ложилась спать. Как только я переступил порог кухни, она сразу спросила:
— Ну как там Слава?
— Переживает, конечно, но в целом нормально. — ответил я и, дабы пресечь дальнейшие расспросы, уселся на стул и перешёл к интересующей меня теме. — А где у вас фотоальбомы хранятся?
Обычно просмотр семейных фотографий, вызывал у меня приступы зевоты, а настойчивые предложения коллег и знакомых взглянуть на снимки, сделанные в поездках или на торжествах, дико раздражали. Естественно, мать об этом знала, потому удивлённо на меня уставилась и настороженно спросила:
— А тебе зачем?
— Хочу посмотреть, какими ты и отец были в молодости. — правдиво ответил я.
Лицо матушки посветлело, и она поспешно скрылась в недрах дома, но вскоре вернулась и положила передо мной на стол увесистый альбом с потрёпанной временем обложкой.
Предвидел, что начни я перелистывать страницы прямо сейчас, то однозначно старые снимки навеют воспоминания, мне придётся выслушать различные истории, и просмотр фотографий растянется на всю ночь. Именно поэтому я встал, засунул тяжёлую папку подмышку и, под огорчённый взгляд матери, отправился в свою комнату, на ходу пожелав ей спокойной ночи.
Едва оказавшись у себя, тут же нетерпеливо начал листать пожелтевшие страницы и довольно быстро нашёл снимки родителей, где они были запечатлены примерно в моём возрасте. Меня ждало разочарование — даже отдалённого сходства между нами не наблюдалось.
С чувством досады захлопнул альбом, но тут же снова открыл, взглянул на единственное сохранившееся фото бабушки и дедушки и окончательно понял, что мои ожидания не оправдались.
Время уже давно перевалило за полночь, и глаза слипались. Отложил тяжёлую папку с фотографиями, разобрал постель, разделся и блаженно растянулся на мягкой перине. Только провалился в сон, как меня разбудил скрип половиц, звучащий особо громко в ночной тишине. Наверное, кто-то из родителей разгуливает по дому ночью. Перевернулся на другой бок, но сон безнадёжно перебило. Какое-то время ворочался, а как только уснул, то меня вновь разбудил мерзкий звук.
Всю ночь я практически не спал. Отец несколько раз вставал, и каждый раз я просыпался от гадского скрипа старых половиц.
Как только родители засуетились, я тоже поднялся с постели. Помятый и измученный бессонницей, вышел на кухню. Мать уже разводила какую-то стряпню, а отец сидел за столом и дул на чай, налитый в кружку огромного размера.
— Доброе утро. — буркнул я, налил стакан воды и залпом выпил.
— Сынок, что же ты в такую рань? Поспал бы ещё! — запричитала матушка.
— Ага, поспишь здесь! — с раздражением сказал я, а потом продолжил: — Я вот подумал, хочу пол поменять.
Мать ойкнула и осела на стул. Батя напротив взвился, в один прыжок оказавшись возле неё, начал кричать:
— Вот! Вот! А я тебе говорил нечего в этой Москве делать! Выучился бы на тракториста, да на бабе деревенской женился! А ты говорила, может, в люди выбьется! Выбился?
У матушки из глаз потекли слёзы. А я решительно не понимал, что случилось, и осторожно спросил:
— А что происходит?
Отец повернулся в мою сторону и гневно посмотрел.
— А ты вообще молчи! — зло сказал он, и, не дав мне вставить и слово, продолжил на повышенных тонах: — Даже родителей не постеснялся, расцеловал бы он мужика какого-то! Тьфу! — а потом повернулся к матери. — Внуков ждёшь? Дождалась?
— Ты чего? — спросил я, так и не въехав в ситуацию.
Отец продолжал бушевать.
— Да ты посмотри на кого ты похож: прилизанный, надушенный, аж противно! Вот такие руки должны быть у мужика! — орал батя, тыча мне в лицо пятерню с чёрными, от въевшейся мазутной грязи, ногтями. — Мать рассказала, как ты шмотки бабские примерял! Но и этого ему мало! Пол вздумал поменять!
Вдруг, до меня дошла вся абсурдность ситуации. Сначала я чуть было не оскорбился, но потом меня пробило на смех. Я смотрел на красное лицо отца и хохотал.
— Не, ну ладно мать! Но ты-то! — сквозь смех сказал я. — Спать не мог из-за скрипа, вот и подумал, пока отпуск, пол перестелить надо!
Отец вмиг стушевался. Я понял, что он испытывает чувство стыда за неуместное поведение и сказанные на эмоциях слова. Немного потоптавшись, батя развернулся и вышел, бросив на ходу:
— Да ну вас!
Посмотрел на матушку, которая поспешно отвела глаза.
— Ну вы даёте!
Чтобы немного разрядить обстановку, решил избавить родителей от своего присутствия и съездить в районный центр, посмотреть материал, да узнать, где можно в посёлке найти рабочих. Вернулся только к обеду, и мы сразу сели за стол. И мать, и батя старательно избегали встречаться со мной взглядом, а я лишь усмехался, смотря на их детское поведение. Дабы переключить внимание с инцидента, завёл сторонние разговоры.
— Вчера у Славки разбирали старые фото. Наткнулся на снимок Геннадия Васильевича в молодости и обалдел: он там — вылитый Славка, прямо одно лицо.
— Ты для этого альбом попросил? — тихо уточнила матушка, не поднимая на меня взгляд.
— Ага, только я на вас совсем не похож. — сказал и решил пошутить: — Может, мы и не родные?
Матушка вздрогнула, а отец побледнел. По их реакции получалось, что попал в точку. Пауза затягивалась, и я не выдержал.
— Чего молчите? Рассказывайте!
Батя нервно сглотнул и заговорил:
— Нашему сыну месяц был, когда у него температура к вечеру поднялась и он буквально за ночь сгорел, а утром я тебя на крыльце нашёл.
Отец замолчал, а мама тихо плакала. У меня в горле пересохло и казалось, что родители меня разыгрывают.
— И что вы меня усыновили? — наконец, спросил я, срывающимся голосом.
— Нет. Пару дней я по-тихому выяснял по ближайшим посёлкам, не пропал ли у кого ребёнок, а потом мы Мишу похоронили, а тебя за него выдали.
Я не верил своим ушам. Мысли в голове лихорадочно прыгали, не позволяя осознать услышанное. Кое-как собрав их в кучу и пораскинув мозгами, я спросил:
— Ну и где вы его…? — даже не знал, как спросить.
— Так, в прихожей снял доски, яму вырыл и похоронили.
— Поэтому вы пол никогда и не перестилали. — догадался я.
Родители молчали. Я стремительно встал из-за стола и заспешил прочь из дома. Мне нужно было подумать. Нащупал ключ в кармане и направился к машине.
Дорога, как всегда, успокоила и привела мысли в порядок. В целом, ничего страшного не произошло. Давно уже миновал нежный возраст, в котором подобное известие могло нехило тряхнуть и травмировать. Мне не на что было жаловаться. Никогда не чувствовал себя чужим, напротив, казалось, что родители душат меня своей любовью, и, в подростковом возрасте, чрезмерная опека даже раздражала.
Оставался ряд вопросов, и я уверенно порулил в сторону дома.
Прошло больше часа с того момента, как я покинул семейный очаг, но родители всё ещё сидели за столом. В помещении царила гробовая тишина, а в воздухе витала тревога. Твёрдым шагом вошёл, сел на стул и накрыл своей ладонью мамину руку. Она подняла на меня заплаканные глаза.
— Сынок?!
Её голос выражал смесь вины и надежды.
— Всё в порядке. Вы мои родители. Я вам очень благодарен. Но я хочу прояснить для себя ряд моментов.
Близкие помолчали, а потом отец решительно сказал:
— Спрашивай.
Глубоко вдохнул и задал первый вопрос.
— Правильно ли я понял, что вы не знаете моих биологических родителей?
— Не знаем. Я во всей округе разнюхивал, нигде ребёнок не пропадал.
— А почему нельзя было официально похоронить младенца и усыновить меня?
Родители переглянулись.
— У нас ведь с Тамарой долго детей не получалось, а здесь Мишка наконец-то. — пояснил отец. — Мы с матерью испугались, что твои родители объявятся.
— Всю жизнь в страхе провели, думая, что за тобой придут и всё вскроется.— тихо произнесла мама. — Ты знаешь, по прошествии времени, часто обсуждали, как мы смогли решиться на такой поступок. Это было как наваждение. Когда ты к нам попал, у тебя задний родничок ещё не затянулся, так мы и поняли, что ты с нашим Мишенькой почти в одно время родился. Я бы с ума сошла, если бы тебя отобрали. А так в случае чего свидетельство о рождении у нас на руках.
Мотивы родителей стали мне понятны, и я задал следующий вопрос.
— А зачем дома ребёнка похоронили? Как-то не по-человечески это.
Наверное, моё самообладание успокоило родственников. Морщины на лице разгладились, а голос у бати стал увереннее.
— Мы в восьмидесятом году в деревню приехали. Меня на трактор сразу определили, а Тамару в магазин бухгалтером, ну и дом дали. Но только жилплощадь-то государственная была, в любой момент отобрать могли. Боялись, что загонит новый хозяин трактор на пахоту огорода, тут костяшки Мишутки и повылазят, а дом век простоит.
Я задумался. Да уж. Иной раз докопавшись до правды, хочется закопать её обратно. Как-то, вмиг, стало неуютно по соседству с прахом младенца.
— Может, продадите дом, да ко мне переберётесь? — наконец, спросил я.
Мать замахала руками и взволнованно сказала:
— Нет, что ты! С Мишенькой останемся. — Да и старые мы уже к городу привыкать. Всю жизнь в деревне.
Отец посмотрел на меня в упор.
— Ты сам знаешь, что всегда был для нас родным сыном. — заверил меня батя. Замолчал, подбирая слова, и добавил: — Уж ты уважь нас, когда умрём, косточки Мишутки вместе с нами похорони.
Я дал торжественное обещание. Но находиться в доме больше не мог. Сославшись на выдуманную причину срочного отъезда, я попрощался с родителями, которые всё поняли и не стали меня отговаривать, вышел на улицу и направился к машине. В голове крутились мысли: как теперь жить с этим откровением? Но одно я знал точно — эти люди по‑прежнему мои родители, и ничто этого не изменит.
Дорога предстояла длинная, девятьсот километров наедине с собой. Первую сотню, мысли занимал вопрос — кто мои биологические родители и что побудило их подбросить меня чужим людям. Но в какой-то момент неожиданная мысль так шандарахнула по мозгам, что мне пришлось остановиться.
Я думал о том, какова вероятность подобного стечения обстоятельств. Два грудничка, примерно одинакового возраста, один внезапно умирает, а второй из ниоткуда появляется на пороге. Около часа я сидел, обдумывая этот вопрос. А потом решил выкинуть всю данную историю из своей головы, так как не испытывал потребности в выяснении своих родственных связей, а на моё отношение к родителям, вряд ли что-то кардинально могло повлиять.
Спустя десять часов, глубоко за полночь, я открыл дверь своей квартиры-студии, вошёл и улыбнулся. На диване, вытянув стройные ноги, с бокалом шампанского сидела Айша. Несмотря на расставание, так и не решился забрать у неё ключи от своей квартиры.
Приглушённый свет подчёркивал соблазнительные изгибы тела под шёлком платья, а от падающих теней, лицо казалось совсем юным. В груди разлилось тепло. Девушка чувствовала свою власть надо мной и пыталась держать на коротком поводке. Но я не принимал правила её игры, диктовал свои, не в силах полностью прекратить эту связь.
Айша томно улыбалась, а я небрежно бросил, снимая обувь:
— А, Гюльчатай! Каким ветром?
Я постоянно делал вид, что забываю её имя. Девушка вскочила с дивана и нахмурилась.
— Ещё раз так меня назовёшь — заболеешь!
— Вот как. И чем же? — усмехаясь спросил я.
— Переломом челюсти и сотрясением мозга! — весело ответила Айша.
Её смех заполнил пространство.
— Что ты здесь делаешь? — спросил я, подходя к девушке.
Та, глядя в глаза, ответила:
— Хотела тебя первой поздравить с повышением!
Я опять усмехнулся.
— Уже все в курсе?
— А то! Но, надо сказать, решение инвесторов не стало ни для кого сюрпризом. Это твой проект, ты его и должен вести! — произнесла Айша, поудобнее устраиваясь на диване и слегка откинувшись назад. — Я всё хотела спросить: почему ты его назвал «Палладиум», а не «Колыбель цивилизации»? Ну или, на худой конец, не «Ковчег»?
— Боже, какая пошлость! — рассмеялся я, плюхаясь в кресло напротив девушки.
— Ну, название ведь в честь священной статуи‑оберега, которая делала Трою неприступной крепостью? — Айша поднялась с дивана, плавно подошла и устроилась на подлокотнике моего кресла. Наклонившись ближе, она заглянула мне в глаза. — Всё ведь логично: космический город как форпост человечества в агрессивной среде космоса. Символ последней надежды, защиты и спасения.
Я не сдержал смешка:
— Нет, название — в честь итальянского архитектора Палладио. Его стиль основан на строгой симметрии, пропорциях и гармонии. «Палладиум» будет первой космической колонией на орбите Земли — международным проектом, шагом в будущее. А не вот эта вся апокалиптическая туфта про спасение цивилизации.
Айша фыркнула и закатила глаза:
— Боже, как скучно. Ни капли романтики!
— Зато без пафоса, — подмигнул я. — Представь заголовки: «Палладиум — шаг в будущее» звучит куда солиднее, чем «Ковчег: последняя надежда человечества».
— Ну и зануда же ты, — улыбнулась она, легонько толкнув меня в плечо.
Я подхватил её и усадил себе на колени.
— Как ты узнала, что я вернусь сегодня? Следишь за мной?
— Да. — не стала выкручиваться девушка. — А ты против?
Ухмыльнулся и провёл подушечками пальцев по бархатной коже бедра. Дыхание Айши сделалось прерывистым, губы растянулись в блаженной улыбке, а глаза заблестели. Она бессовестно меня дразнила, проверяя свои чары. Я это знал. Близость желанной женщины дурманила.
Поднялся с кресла, держа гибкое тело на руках, прошёл несколько шагов, поставил девушку на ноги и открыл входную дверь. Она смотрела на меня непонимающим взглядом.
— Был рад повидаться. — сказал я, красноречиво давая понять, что пора на выход.
Айша фыркнула, запрыгнула в туфли и устремилась вниз по лестнице, стуча каблуками, а я крикнул ей вдогонку:
— Гуля, будешь проходить мимо, так проходи! Ой, в смысле, заходи!
— Да пошёл ты, козёл! — донёсся до меня раздражённый голос девушки, откуда-то с нижних этажей.
До исступления желал эту чертовку, но не упускал возможности щёлкнуть её по носу. Закрыл дверь и победно улыбнулся, а потом принял холодный душ и лёг спать.
Читать другие истории
