Глава 70
— Знаешь, Сафрон, он не убил меня в ту ночь, как я его ни умоляла. Он заставил быть его проводником и ходить от деревни к деревне, стучаться в дома и проситься на ночлег со своим маленьким сыном. Люди, не чувствуя беду, открывали нам, пускали нас в свои дома, а потом среди ночи я слышала их страшные предсмертные крики. И тогда все его зверства вытеснили из моей груди любовь к моему Егорушке. Я решилась: будь что будет, но мне нужно его уничтожить, чтобы он больше не причинил никому вреда. Я уговорила его остановиться в этой деревне и поселиться в заброшенной избе. Но от людей я избу спрятала, только одинокая береза стояла у забора, которую видели люди. Однажды он уснул, я долго смотрела на него. Черты моего сыночка резче проступали, когда он спал. Сердце моё обливалось слезами, но я приказала себе довести ритуал до конца. Я запечатала его мёртвой землёй и только тогда надела на него смертельные путы. По четырём углам я положила ладанки и села ждать, когда он проснётся. Я решила: если уж и этот ритуал не сработает, то пусть лучше тогда он меня убьёт на месте. Но ритуал сработал, он проснулся не сразу. Сначала из груди вырвался стон. Потом дёрнулась рука и запуталась в путах, которые держали его крепче, чем любая верёвка. Я сидела в углу, прижимая к губам платок, чтобы не закричать. Берёза за окном качалась от сильных порывов ветра. Потом полил дождь. Гроза на улице разбушевалась не на шутку. Но я ничего не делала, сидела и смотрела на творение своих рук. Сильный раскат грома, а потом жуткий треск напугали меня. Молния, ударив в берёзу, расколола её пополам.
— Мама! — позвал он вдруг. Егорушка позвал меня... «Мама, мне больно... За что? Отпусти, это же я, твой Егорка, мамочка, отпусти». Он заплакал, как ребёнок, горько и обидно. Я не ответила. Не могла. Я сидела, обливаясь слезами, кусала себе руки до крови, держалась, чтобы не выпустить то зло, которое сейчас проснулось моим сыном. Он ещё раз попытался выбраться, но мёртвая земля держала его. Никитична вдруг глубоко и свободно вздохнула, как человек, который побывал на исповеди.
— Вот такая моя история. Надеюсь, Сафрон, ты понял, зачем я тебя позвала? — печально спросила она.
— Догадываюсь, — задумчиво ответил дед Сафрон. — Так ты, значит, собралась в дальний путь? Я видел твою смерть.
— Собралась, Сафрон, собралась. Два века мне не прожить, и так держалась, сколь могла. А позвала я тебя вот зачем: помоги мне сладить с Егорушкой, одной мне не под силу. Мне уж недолго осталось топтать эту землю, поэтому не хочу оставлять то, что в моём сыночке живёт. Помоги мне совладать с ним. — Старуха с надеждой и в то же время с каким-то страхом смотрела на Сафрона.
— Так а сейчас где он? Куда ты его прячешь?
— Сейчас увидишь, пойдём со мной. — Никитична подошла к двери и толкнула её, давая старику дорогу в сенцы. — Вот видишь? — Она показала небольшую дверь, которую Сафрон не сразу заметил. Старушка с осторожностью взялась за ручку и приоткрыла её так тихо, чтобы рассохшаяся дверь не скрипнула. — Пойдём, — прошептала она одними губами и тихо вошла в небольшую комнату. В нос деду Сафрону ударил тот сладковатый дух мёртвого тела, который так напугал его. — Вот оно откуда, запах? — прошептал он. В комнате царил полумрак, и только маленький фитилёк лампадки освещал небольшое помещение. Сафрон сначала ничего не увидел, а когда глаза немного привыкли к полумраку, он рассмотрел возле стены кровать, на которой лежал с закрытыми глазами мальчик лет семи-восьми. Лицо ребёнка было спокойно. Но что-то неестественное было в этом мальчике. Смерть оставила на нём свой отпечаток. Черты его лица заострились, и оно приобрело жёлтый оттенок. Сафрон в волнении подошёл поближе к нему и взглянул в лицо ребёнку.
— Мёртв... — выдохнул Сафрон, отступая на шаг. — И сколько он уже так лежит?
— Годков тридцать, тридцать пять, я уж и счёт потеряла, — ответила старуха. — Только он не совсем мёртвый. Ты приглядись к нему. В полумраке дед заметил, что веки мальчика дёрнулись, но глаза не открылись. А ещё пальцы детские, высохшие пальцы время от времени чуть заметно подрагивали.
— Да уж... — прошептал старик. — Дела...
— Сильная я тогда была, смерть отогнала, хотела душу его в теле удержать, да только что-то другое в его теле поселилось...
Мальчик вдруг открыл глаза. Сафрон похолодел: зрачки Егора были белыми, молочными, без единой чёрной точки.
— А, это ты, Сафрон, пришёл? — произнёс ребёнок чужим, скрипучим голосом.
— Отпусти, ослабь путы, — уже нежным голосом ребёнка попросил, обращаясь к Никитичне. — Мама! Мамочка, отпусти, тяжко мне...
— Покинь тело ребёнка, — сказал дед Сафрон.
— Нет, это моё тело! — крикнул мальчик, и с его губ сорвался уже не детский крик, а низкий, гортанный рык. С потолка посыпалась труха, лампадка погасла.
— Уходи! — крикнул дед Сафрон, хватая Никитичну за плечо. Но она вырвалась и положила ладонь на лоб сына, шепча какие-то заклинания. — Я тебя породила, и мне тебя упокоить, — шептала она. По комнате пронёсся нечеловеческий вопль, а затем наступила тишина — звонкая и глубокая. Когда дед Сафрон зажёг лампадку снова, мальчик лежал с закрытыми глазами, лицо его было спокойно, а вот Никитична сидела на полу, схватившись за сердце.
— Сафрон, ухожу я, мне недолго осталось. Помоги, освободи моего сыночка и похорони рядом со мной. Там, в горнице, на сундуке узелок. В нём осиновый кол... Ну, ты знаешь, что делать... Помоги... — Никитична вдруг тяжело вздохнула и опала. Дед Сафрон увидел, как смерть закружилась над ней в своём смертельном танце...
Ночь была на исходе, на востоке уже появилась золотая полоска света. Дед Сафрон закончил закидывать могилу. Он тяжело поставил лопату и присел возле холмика земли на трясущихся ногах.
— Вот и рассвет, — подумал он. Тяжёлая ночь выдалась...
— А как ты хотел? Это тебе не лопух в огороде сорвать, — услышал он в голове голос деда Филарета. — Иди домой, как выйдешь — не оглядывайся назад. Дорога уже открыта, — проворчал старик и затих.
Дед Сафрон поднялся, чувствуя, как ноет спина от усталости. Он шагнул к калитке и, стараясь не смотреть по сторонам, снял железный ободок, вышел на улицу. Утренний холод скользнул под взмокшую рубаху, и старик поёжился.
— Не оглядывайся, — вспомнил он слова деда Филарета и быстро пошагал по дороге. За околицей его встретил пастух, покрикивавший на коров, которые лениво шли на пастбище. Дед Сафрон, не повернув головы в его сторону, пошёл к своему дому. Пастух, посмотрев на старика, хотел что-то у него спросить, но, увидев его лицо, быстро перекрестился и постарался отойти подальше.
Сафрон вошёл в избу и, рухнув на лавку, только тогда позволил себе обернуться и посмотреть на запертую дверь. За окном уже вовсю разгорался рассвет. Дед сидел не шевелясь, пока солнце не поднялось над крышами. Из боковой комнатушки показалась Полинка и, увидев старика, бросилась к нему.
— Дедушка Сафрон, да где же вы были? Ведь вчера на заре ушли — и столько вас не было. Мы с Макаровной чего только не передумали, — причитала над стариком девушка.
— Как вы тут? Как Дашутка? — хриплым, незнакомым голосом от усталости спросил он, и ему показалось, что он не был дома целую вечность.
— Хорошо Дашутка, спит.
— Ну и добре, — дед тяжело вздохнул. — Полежу пойду, устал я что-то.
— Так где вы были, дедушка? — Полина смотрела на него, и страх за старика заползал в душу. Дед Сафрон взял со стола кувшин с молоком и налил в кружку, но пить не стал, отставил в сторону. — Тяжко мне сегодня... Полежу пойду...
---
Макаровна, поскальзываясь, не разбирая дороги, торопилась к Сафрону. Вчера они с Полиной все глаза просмотрели на дорогу, выжидая старика, но он так и не появился.
— Да где же ты, окаянный? Куда тебя нелёгкая занесла? — Не выдержав ожидания, Макаровна отправилась домой и, хоть и дала себе обещание не ворожить, всё же, едва переступив порог своей избы, потянулась к заветному сундучку. Пальцы сами нашарили засушенную полынь, щепотку земли с перекрёстка и старое, ещё бабкино зеркальце в треснутой оправе.
— Не во зло, а для правды, — шепнула она и посыпала на стол землю с перекрёстка. Пламя свечи метнулось влево, хотя окна и двери были закрыты. Старуха перекрестилась задом наперёд — так для дела было надо — и, посыпав на зеркало траву, вгляделась в зеркальный омут. Сначала там была только тьма. А потом из тьмы выступило лицо Сафрона — измождённое, уставшее. Он сидел подле свежего могильного холмика с закрытыми глазами.
— Кого же ты схоронил? — задалась вопросом Макаровна, не сводя глаз с зеркала. Вот старик тяжело встал и, повернув голову, посмотрел на неё. И столько боли она увидела в его глазах! — Господи Иисусе! — выдохнула она, и зеркальце выпало из рук, разбившись на три части. Макаровна рухнула на лавку, силы покинули её. — Ну хоть живой, слава Тебе, Господи, — прошептала она. Наспех накинув дошку (доха — женская верхняя одежда), сунула за пазуху ритуальный нож-оберег и банку с медвежьим жиром. Для чего она это взяла, она и сама не поняла. За окном рассветало утро. Макаровна перекрестилась и шагнула за порог. И вот теперь она бежала к дому Сафрона, не разбирая дороги. Знала — живой, но в каком состоянии, она даже боялась помыслить.
---
Полинка, взяв на руки Дашутку, ходила по избе, изредка поглядывая на комнатушку за занавеской, в которой сейчас лежал дед Сафрон. Она беспокоилась, как он перенесёт этот день. Дед слёг не по простому недомоганию — не кашель и не лихорадка, а какая-то тягучая тоска, словно болотная дрёма. Он иногда забывался в тревожном сне, и Полинка слышала его бессвязные бормотания: «Прости, Егорка...» Дашутка, которой от роду было больше недели, вдруг перестала капризничать и повернула голову в сторону комнаты, Полина посмотрела туда куда глядела дочь. Она почувствовала, что с приходом старика в избе присутствует кто-то чужой, тоскливый, но она запрещала себе думать об этом. Тихо ходила, прислушиваясь и боясь любого шороха. До её слуха донеслись шаги на крыльце. Девушка вздрогнула и уставилась в ожидании на дверь. Та со скрипом отворилась, и Макаровна вошла в горницу, с беспокойством посмотрела на девушку.
— Дома? — лишь спросила она и, услышав утвердительный ответ, с облегчением села на лавку. — Давно пришёл? — приглушённым голосом спросила Полинку.
— Рано утром, на рассвете.
Макаровна встала и, отбросив занавеску в сторону, вошла в комнату к Сафрону. Что-то чёрное и мохнатое сорвалось с места и юркнуло под кровать, да там и затихло.
— Ох, чтоб тебя... — испугалась она, но потом взяла себя в руки.
— Это что? Кто это был? — с жаром зашептала Полинка.
— Помогушник его. Помогает ему, не даёт болезни утянуть его глубоко, оберегает. — Она подошла ближе к старику и, наклонившись, заглянула ему в лицо. — Ну, не так плох, как я думала. Эй, Сафрон, просыпайся, открывай глаза! — позвала она. Старик вздрогнул и тяжело поднял веки.
— А, Макаровна? Что-то я прихворнул маленько, — произнёс он тихим голосом.
— Да и немудрено. Где ты был? Кого схоронил? — спросила она.
— А тебе откуда известно? — удивляясь, спросил дед Сафрон.
— Сорока на хвосте принесла, — улыбнувшись, ответила Макаровна. — Я вот тебе зачем-то медвежий жир принесла, хотя и сама не знаю зачем.
— Молодец, Макаровна, вот это мне сейчас кстати. Поясница даёт жару. Видать, простудился, пока яму копал...
Продолжение следует...
Спасибо, что прочитали главу до конца.
Дорогие мои друзья, я Вас благодарю от всего сердца за Ваши комментарии, за помощь которую Вы мне оказываете. Жаль только , что Вы не оставляете своих имен, кто присылает донаты. Спасибо Вам огромное, я бесконечно Вас Благодарю. Спасибо за теплые комментарии которые Вы пишете мне с такой теплотой и тактом. Спасибо, что Вы у меня есть, спасибо что читаете!!! У нас очень тепло, город готовится к приезду гостей на лето ведь у нас курортный город. Морюшко тихое и спокойное, есть уже отчаянные люди которые открыли купательный сезон. а почему нет, ведь у нас +20 в тени а на солнышке и того больше. Все цветет все благоухает. Обожаю весну. Желаю Вам приятного чтения, здоровья и благоденствия, пусть счастье и радость царят в Ваших домах!
С уважением Ваш Дракон..