Глава 71
— Где же тебя, отчаянная душа, носило? Мы с Полинкой испереживались за тебя. Разве так можно? Ушёл давешним утром, а заявился только сегодня! — отчитывала деда Макаровна.
— Эх, Макаровна, кабы ты знала, в какую я передрягу попал...
— Ну так рассказывай, не тяни! Что с тобой приключилось? — Она обтёрла скамейку фартуком и примостилась поближе к деду.
— Я ведь девчат, ребёнка убил, — печально признался старик.
— Как ребёнка? — выкрикнули в один голос Полинка и Макаровна.
— Ну не совсем ребёнка. Он до меня уже был мёртв, но это дела не меняет. Знаете, как он просился, как умолял его не трогать... А я всё равно осиновый кол вбил ему в грудь.
— Да ты что?! — ахнула старушка. — Рассказывай всё по порядку! — приказала она.
И дед Сафрон стал рассказывать, как ему повстречалась Никитична, как привела его в избу к себе и там рассказала свою печальную, и в то же время жуткую историю. А потом показала своего сыночка, мальчишечку лет семи-восьми. Как пыталась оживить его после смерти с помощью ворожбы, да у неё это не получилось. Вернее, получилось, только душу в теле мальчика она не смогла удержать, и там поселилось нечто такое страшное, что оно стало убивать людей...
Долго дед Сафрон рассказывал историю Никитичны. А когда закончил, Макаровна сказала:
— Ты, Сафрон, душу-то не рви понапрасну. Правильно ты сделал, что ребёнка упокоил, иначе его ещё долго бы по нашему свету таскало. А теперь постарайся выкинуть из головы, просто забыть. Давно ли ты, Сафрон, такой чувствительный стал? — с сарказмом спросила старушка.
— Макаровна, да ты что? Неужто я в твоих глазах такой страшный упырь, что деток направо и налево убиваю? Эх ты! — старик с укором посмотрел на старушку и отвернулся от неё к стене.
— Да ты не серчай, Сафрон! Я ж не хотела тебя обидеть. Просто раньше к тебе бабы ходили детишек вытравливать, и некоторые хвалились, что помог ты им, — сказала Макаровна.
— Эх, Макаровна, если бы ты знала всю правду, то не говорила бы... Не помогал я бабам детишек убивать, не помогал, и однажды очень об этом пожалел... Надо было девке помочь, но я выгнал её, а теперь уж поздно горевать. Но лежит эта история у меня на сердце тяжким грузом.
— А ты не держи в себе, да расскажи, — посоветовала Макаровна. — Иной раз выговоришься — и легче становится.
— Может, ты и права, — согласился дед. — Только прежде чем я начну рассказывать, налейте мне чего горло промочить.
Полинка тут же соскочила с лавки и налила деду в кружку горячего чаю на травах. Тот взял трясущимися руками посудину и с наслаждением отхлебнул и, посмаковав, проглотил.
— Хороший чай, Полинка, спасибо тебе, промочил горло. Ну а теперь слухайте...
— Звали ту девку Любавой из соседнего села, что за Чёрным яром. Пришла она ко мне ночью, постучала так тихонечко, скромненько. Я открыл ей, она зашла — такая худенькая, как веточка надломленная.
— Чего пришла, девонька? — спросил я у неё. Она голову опустила, а у самой слёзы из глаз текут. — Дедушка, помоги от дитёнка избавиться.
— Да ты что удумала? Я такими делами не занимаюсь. Иди отсель...
А она мне тогда и говорит: — Не могу я этого ребёнка оставить. Меня совсем отец со свету сживёт, — и заплакала так горько.
В общем, не помог я ей тогда. Ушла она от меня вся в слезах. Тогда я думал, что дело праведное сделал: и дитёнка спас, и мамку, а вышло всё наоборот...
...Семья Кузнецовых жила тихо и скромно. Михаил, глава семейства, воспитывал троих дочерей один. Жена его Клавдия умерла в родах, рожая последнюю дочь — Любаву. Сильно Михаил любил свою жену; если бы не дети, наложил бы на себя руки.
Старшая дочка Глаша, которой самой от роду было десять годков, взяла на себя обязанности смотреть за новорожденной сестрёнкой, а средняя Галинка — та по хозяйству стала. Сама маленькая, только семь зим минуло, а она с веником так ловко управлялась.
Бывало, бабы встретят Михаила да и начнут ему в уши мёд лить: мол, какие девчонки растут работящие. Одна с рук младенчика не спускает — девчонка и чистенькая, и обихоженная. А во дворе так приятно глазу глянуть: всё на своих местах, подметено. Молодцы у тебя дочки — маленькие, да работящие.
Воспитывал он своих дочерей в строгости, чтобы, не дай бог, людская молва не осудила его. Боялся он бабских языков, сплетен всяких. По селу с поднятой головой ходил — уважаемый: а ну-ка, один дочерей поднимает. На сельских баб не смотрел, ни одна не могла заменить ему Клаву. А бабам он нравился. Не одна мечтала побывать в его объятиях. В селе ведь как мужики: то работа, то пьют горькую, если работы нет. А Мишка не пил и не курил, считал это отравой для организма. Воспитывался он матерью в строгости. Старая Пистимия, выходец из раскольников, придерживалась старой веры. И сына держала в ежовых рукавицах. Ходила по селу вся в чёрном, лишнего слова никому не сказала. В селе её за глаза ведьмой кликали. Знала она своё прозвище, да только про себя усмехалась: «Знали бы вы, как правы... Ох, дураки, дураки...»
Когда Мишка стал женихаться, Пистимия не обрадовалась. Ведь думала, что передаст ему свои знания. И чем больше глядела на него, тем сильнее разочаровывалась в нём. «Не будет с него толку», — ворчала она. А когда Мишка влюбился в соседскую дочку, красавицу Клавку, совсем покой потеряла. Не нравились ей соседи Золотухины. Живут одним днём. Детишек наплодили, а ума им не дали. Маруська Золотухина вечно на сносях. «О чём думают?» — шептала Пистимия.
Однажды не выдержала и пришла к Золотухиным в хату.
— Маруськ, а Маруськ, слышишь ли меня? — позвала она хозяйку, стоя в сенцах.
Мария вышла, тяжело поддерживая свой большой живот.
— Чего тебе, бабка Пистимия?
— Дело к тебе есть, — ответила старуха, а сама украдкой бросила взгляд в сенцах и была удивлена. В сенцах всё чистенько, всё на своих местах. Кадки с соленьями и салом стояли в тёмном углу, прикрытые чистой тряпицей. Пахло приятно мочёными груздочками.
— Заходи в избу, — позвала Мария, а сама тяжело пошла следом, прикрыв за гостьей дверь. — Присаживайся. Может, квасу хочешь холодного? Клавдия вот недавно сделала, уже настоялся. Она у меня очень вкусно квас ставит. Ни у кого во всём селе такого вкусного нету.
— А налей, — не удержалась старуха. — Посмотрю, так уж ли, как ты нахваливаешь?
Мария взяла со стола потную кринку, прикрытую чистой салфеткой, и плеснула в кружку пенный напиток. Пистимия степенно пригубила квас и была приятно удивлена. Квас и впрямь оказался вкусным, да ядрёным — так и кусал за язык.
— Молодец твоя Клавка, — похвалила старуха. — А я вот зачем к тебе пришла, — сказала Пистимия. — Твоя Клавка женихается с моим Мишкой. Так вот у меня уговор к тебе: ты разрываешь эту дружбу, а я сделаю, что ты больше рожать не будешь. Этот последний, — махнула она на живот женщины.
Мария вдруг вся подобралась и, наклонившись, сверкнув глазами, спросила, едва сдерживая ярость:
— А чем же моя Клавка так не подходит твоему Мишке? Али она лицом не вышла? Так нет — красавица. Али не работящая? Так опять же скажу тебе: работящая моя дочь. А вот подходит ли твой сынок для нас — тут ещё подумать надо. — Мария уже не сдерживалась. — Благодетельница какая! Сделает она, чтобы я не рожала? А ты у меня, видно, забыла спросить: хочу ли я этого? Иди, Пистимия, отсюда по добру по здорову, а то ведь и не сдержусь — вытолкаю тебя из хаты взашей, ведьма проклятая...
Лучше бы, конечно, Мария сдержала тогда свой гнев и не наживала себе смертельного врага за опрометчиво сказанные слова.
Чернее тучи вышла от Золотухиных Пистимия и не пошла, а помчалась домой.
— Вы у меня ещё все поплатитесь, — шептала она.
Время шло. Мишка продолжал ухаживать за Клавой, и когда девушка закончила школу, позвал её замуж. Вот тогда ведьма совсем рассвирепела.
— Да как ты мог позвать замуж эту голодранку? Да они же плодятся, как клопы. Зачем, зачем она тебе? Да разве мало хороших девушек? Да помани любую — и она за тобой пойдёт. Я не даю своего согласия на женитьбу с этой... — отчеканила Пистимия. — Ослушаешься меня — выгоню из дома.
— Ослушаюсь, мама. Я люблю Клаву, больше жизни люблю. И женюсь на ней, кто бы мне что ни говорил.
— Ну так запомни, сын, мои слова: отмеряю тебе счастья с Клавкой десять лет, а потом не обессудь...
— Мама, что вы такое говорите? Как вы можете? Ведь я ваш сын, а вы мне такое желаете?
— Я всё сказала, — отчеканила Пистимия. — Собери вещи и выметайся из избы.
Вот так и ушёл Михаил от родной матери. Рядом с лесом вырыл себе землянку, да там и жил, пока председатель колхоза не выделил ему колхозный домишко. Вот туда он и привёл свою Клаву. Свадьбы не было, молодые тихо расписались у председателя и зажили душа в душу.
Пистимия не приняла женитьбу сына и свои слова назад не взяла. Она будто вычеркнула его из своей жизни. Где бы ни встретил Михаил её на улице — она отворачивалась, будто впервые видит сына, проходила мимо. Когда родилась первая дочка Глаша, Михаил взял ребёнка на руки и вдвоём с Клавой они отправились к матери Михаила познакомить ту с внучкой. Они думали: при виде внучки сердце у старухи оттает и она примет Клаву. Но не тут-то было... Пистимия пропустила сына с внучкой в калитку, а перед снохой закрыла:
— Нечего тебе делать в моём дворе, постылая, — прошептала она.
Михаил, увидев жену за калиткой, дальше в избу не пошёл.
— Зря вы так с нами, мама. Даже ради внучки ваше сердце не оттаяло.
— А что внучка? Пустая она, нет в ней силы нашенской, Кузнецовой. Вся пошла в этих Золотухиных, — сказала старуха, будто плюнула.
Михаил больше ничего не сказал, развернулся и покинул материнское подворье.
Шло время. Через три года у Клавдии с Михаилом родилась ещё одна дочь — Галинка. К матери он больше не ходил и ребёнка не собирался показывать. Пистимия совсем обозлилась, на людей поглядывала со злостью, но обиду на Марию Золотухину затаила. Не простила она той отказа. После того как поженились Михаил с Клавдией, слегла Мария. И болезни никакой врачи не находили, а только покидали силы бедную женщину. Лишь смогла дождаться она вторую внучку, а через месяц покинула эту землю. Один только Михаил знал, чьих рук это дело. Как только схоронили Марию, впервые в жизни напился Михаил горькой и пошёл к своей матери...
Продолжение следует...
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Дорогие мои друзья доброго времени суток. У нас сейчас по Московскому времени восемьнадцать часов. На улице похолодало и стало неуютно. Наконец то выдалось время написать для Вас главу. Спешу поблагодарить Вас за поддержку в виде донатов. Искренне Вам благодарен и низкий Вам поклон. Еше благодарю за прекрасные комментарии. Они меня очень вдохновляют на новые главы. Я всегда мечтаю, вот если бы времени побольше было, все бы успел. Но увы, время неумолимо. Всегда когда долго задерживаю главу боюсь заходить на свою страницу, страшная мысль приследует: " А вдруг Вы уже отписались от меня?" Но что бы ни случилось спасибо Вам огромное за вашу дружбу со мной, спасибо , что не оставляете меня.
Всех крепко обнимаю Ваш Дракон.