Весенний день постепенно угасал, и солнце уже клонилось к закату. В тюремной библиотеке, куда сквозь решётчатое окно пробивались тёплые лучи, тишина изредка нарушалась лишь размеренным дыханием спящего человека. Борис устроился с комфортом на целой стопке книг и мирно дремал прямо за своим рабочим столом. За окном с решёткой ярко светило солнце, а тёплый весенний ветерок играл с молоденькой листвой на грубо подстриженных липах. Ему снилась свобода. И Борис, подставив лицо солнечным лучам, безмятежно улыбался во сне.
— Эй, Богачёв, подъём! — бесцеремонно рявкнул охранник прямо ему в ухо, нарушая всю идиллию. — Хорошо же ты тут устроился, ничего не скажешь.
Борис протёр заспанные глаза и машинально поправил воротник своей робы.
— Вам что-то нужно? — поинтересовался он, щурясь от яркого, теперь уже раздражавшего света.
— Я и говорю: хорошо устроился, — уже более миролюбиво произнёс надзиратель Пётр, с которым Борис за долгие годы так и не сумел найти общего языка. — Тебе что, трудно ответить по-человечески?
— Да хорошо, хорошо, — поспешно закивал Борис, стараясь не обострять ситуацию.
— Нравится тебе здесь? — продолжал скалиться Пётр, явно испытывая его терпение.
— Уютно. Неплохо, конечно, но дома всё равно получше будет, — смиренно ответил арестант, не поддаваясь на откровенные провокации. — В общем-то, мне жаловаться особенно не на что. Может, вам какую-нибудь книгу выдать для чтения?
Пётр немного покачался на цыпочках, рассеянно перелистал пару книг, которые лежали на столе, и небрежно бросил их обратно.
— Не-а, я читать особо не люблю, — зевнул он, даже не прикрыв рот. — Воображения у меня нет, понимаешь. А вот кино — это совсем другое дело. Ладно, Богачёв, болтать нам некогда. Пошли, давай, шевелись.
— Это куда же?
— Ха! — усмехнулся надзиратель. — Вечно тебе всё знать нужно. Твоё дело — слушать, что тебе говорят, и беспрекословно повиноваться. Раз говорю, шевели конечностями — значит, шевели. Ты же не дурак, вон книжки читаешь, должен понимать такие простые вещи.
Надзиратель вывел его в узкий тёмный коридор, приказал встать лицом к холодной стене, после чего запер дверь библиотеки, и они двинулись дальше по мрачному проходу. Потолок здесь был настолько низким, что до него без всякого труда можно было дотянуться вытянутой рукой. Борису постоянно казалось, будто этот потолок вот-вот упадёт на него и раздавит своим весом. Из-за этой смутной, гнетущей тревоги он всегда старался преодолеть этот отрезок побыстрее, но каждый раз двигался с той скоростью, которую диктовал охранник, — не слишком медленно, но и не чересчур быстро.
Наконец они упёрлись в тупик, где находилась деревянная дверь с высверленным посередине глазком.
— Посетитель к тебе пришёл, — пояснил Пётр, словно спохватившись. — Ну заходи, чего застыл как вкопанный?
Он грубо втолкнул Бориса в небольшую комнатушку, так что тот едва не разбил голову о дверной косяк. За обшарпанным столом сидел худощавый мужчина в тёмном плаще. Увидев Бориса, он тепло улыбнулся, приподнялся со своего места и протянул ему руку для приветствия. Борис с некоторым изумлением узнал в госте Виктора Локтева — известного криминального авторитета и своего давнего знакомого. Судьба распорядилась так, что Борис когда-то сильно помог Виктору, но предпочитал об этом не распространяться и лишний раз не вспоминать.
— Присаживайся, в ногах правды нет, — предложил Виктор, указывая на стул. — Я вот решил зайти попрощаться, узнал, что ты уже съезжаешь. Не терпится, наверное, поскорее на свободу?
— Есть немного, — улыбнулся Борис в ответ. — В гостях, конечно, хорошо, но дома почему-то всегда лучше получается.
Виктор рассмеялся этой фразе и снял с маленькой электроплитки закипевший чайник. Тут же на столе, словно по мановению волшебной палочки, появились разнообразные продукты: тарелка с нарезанной колбасой, солёные огурцы, шпроты, бутылка беленькой и разные сладости. Борис вежливо отказался от спиртного, но от еды не стал отказываться и с удовольствием соорудил себе довольно аппетитный бутерброд.
— Ну и куда же ты намерен держать путь после освобождения? — поинтересовался Виктор, подперев кулаком свою лысую голову.
— Домой, куда же ещё? — вздохнул Борис с грустью. — В деревню поеду, в дедовский дом. А жена от меня ушла.
Борис раздражённо махнул рукой, давая понять, что не хочет вдаваться в подробности.
— Квартира за ней осталась, да и всё остальное имущество тоже.
Виктор сунул в зубы сигарету и отошёл к окну, заложив руки за спину. Борис заметил, что он снова начал горбиться, как тогда, в первые дни их знакомства. Да и цвет кожи у него был какой-то неприятный, желтушный, а лицо и вовсе напоминало голый череп. Борис встревоженно посмотрел на авторитета, и тот, словно прочитав его мысли, также махнул рукой.
— Опять? — тихо спросил Борис, хотя уже знал ответ.
— Опять, — ответил Виктор, не оборачиваясь. — Врачи говорят, что недолго мне осталось. Может, год, а может, и меньше. Но я же операцию сделал, между прочим.
Борис схватился за голову и уставился в одну точку, не в силах осознать услышанное.
— Как же так вышло? Почему?
Виктор долго молчал, пристально вглядываясь в вечернее небо за окном. Его пальцы нервно постукивали по подоконнику, а плечи то опускались, то снова поднимались в такт тяжёлым мыслям.
— От своей судьбы никуда не уйдёшь, — с горькой усмешкой произнёс он наконец. — И смерть, как ни старайся, не обманешь. Ты выиграл для меня немного времени, отсрочку, и я тебе за это очень благодарен. Хотя бы на дочь свою посмотрел, подышал свободным воздухом какое-то время. А что ещё человеку для счастья надо?
Виктор затушил окурок о холодное стекло и вернулся за стол. Борис всё ещё находился в каком-то ступоре от услышанного, поэтому Виктор не стал его тревожить и просто сел напротив, ожидая.
— Я тоже тебе благодарен, — чужим, каким-то глухим голосом проговорил Борис. — За что — ты всё равно не поймёшь, никто не поймёт.
Он странно улыбнулся собственным мыслям и медленно покачал головой. Время будто остановилось и тянулось еле-еле, словно замерзающий зимний ручей, а тишина, воцарившаяся в маленькой комнате, казалась почти осязаемой — её можно было потрогать руками. Ни единого скрипа, ни малейшего шороха. Только тяжёлое, прерывистое дыхание двух мужчин, сидевших друг напротив друга и погружённых в свои невесёлые думы.
— Ну, не хочешь рассказывать — это твоё законное право, — вздохнул Виктор, нарушая затянувшееся молчание. — Я ведь не следователь какой-нибудь, чтобы допрашивать с пристрастием. А про то, как сам сюда загремел, тоже ничего не расскажешь?
— Расскажу, — тихо произнёс Борис. — Да ты всё равно не поверишь. Никто не верит, когда слышит эту историю.
— А почему я не должен поверить? — удивился Виктор. — Я на своём веку такого наслушался, что меня уже сложно чем-либо удивить. Выкладывай.
— Я тогда в отпуске был, — начал Борис всё тем же негромким, монотонным тоном. — Сидел на рыбалке, карасей обыкновенных ловил для души. Вдруг звонок. Дмитрий, мой коллега и, как я тогда считал, друг, срочно просит приехать, говорит, что очень тяжёлая операция. Женщина в аварию попала. Внутренности всмятку, позвоночник перебит. В общем, жуть редкостная. Сам признаётся, что не может справиться. А время-то идёт, каждая минута на счету. Ну я в город. В чём был, так прямо и поехал на всех парах. В сапогах резиновых, в камуфляжном костюме, грязный, как чёрт после дождя. Да и выпивший к тому же был. Чего уж там греха таить, не буду врать. Приезжаю, а в операционной настоящий дым коромыслом стоит. Кого там только нет! Димка-гад всех, кого знал, созвал на помощь. Ну прямо целый консилиум собрался, профессора все собрались. А сделать-то ничего не могут по-настоящему. Только топчутся на месте, ругаются между собой и советы друг другу раздают бесполезные. В общем, выгнал я всех, осмотрел пострадавшую сам. Дело и правда оказалось дрянь. Несколько рёбер было раздроблено вдребезги, а мелкие осколки по всему телу рассыпались, как битое стекло. Я такое только раз в жизни видел у одного мотоциклиста, которого КамАЗ переехал. Только вот того парня спасти тогда удалось чудом. А Димка, когда осколки вытаскивал, случайно артерию перебил по неосторожности. Ну и вместо того чтобы быстро зашить её и остановить кровь, потерял драгоценное время. Вместе с ним и ту самую женщину.
Борис вдруг схватил со стола бутылку и, не отрываясь, присосался прямо к горлышку, делая несколько жадных глотков. Виктор, испугавшись не на шутку, едва сумел отобрать у него спиртное и привести Борю в чувство, похлопав по щекам. Вид у того был просто жуткий — налитые кровью глаза бешено вращались по сторонам, зубы громко стучали, а из горла вырывался какой-то прерывистый, хриплый свист. Виктор уже хотел было крикнуть охранника, но Борис остановил его жестом и продолжил свой рассказ, хотя голос его всё ещё дрожал:
— Умерла она в шестнадцать часов пятнадцать минут и четыре секунды. Я запомнил это мгновение на всю жизнь, до самой смерти не забуду. Анастасия, так звали ту несчастную женщину. Меня в итоге обвинили в её смерти, потому что я был пьян и, по мнению следствия, не отдавал себе отчёта в своих действиях. Дмитрий подтвердил это на суде под присягой, заявил, что именно я своими дрожащими руками повредил ту самую артерию, и якобы вся больница была такого же мнения.
— Знаешь, я ведь чуть было сам в эту историю не поверил, — поморщился Виктор, качая головой. — Да, чушь это всё собачья, вот что я тебе скажу. Им всем только это и нужно было — найти козла отпущения. Но это уже на их совести останется. С них со всех за это когда-нибудь спросят по полной программе.
— Кто спросит? — хрипло поинтересовался Борис, поднимая глаза.
Виктор многозначительно указал пальцем куда-то вверх, на небо, но Борис в ответ лишь горько усмехнулся. Вера в какую-то высшую справедливость, разумеется, была достаточно утешительной и приятной вещью, но при этом совершенно недостаточной для него, чтобы выжить в сложившихся обстоятельствах. Здесь, в колонии, отбывало срок немало людей, которые попали в жернова правосудия по ошибке или по чьему-то злому умыслу. И все они наверняка свято верили в то, что кто-то там наверху, всезнающий и всемогущий, рано или поздно во всём разберётся и восстановит справедливость. Все, кроме Бориса, который давно уже ни во что не верил.
— Тут это... Гриша Ворон сбор организовал в твою честь, — сказал Виктор, меняя тему.
Он вытащил из-за пазухи довольно толстый конверт и положил его перед Борисом на стол.
— Тут немного деньжат, на первое время после выхода.
— Нет, — твёрдо возразил Борис, отодвигая конверт обратно. — Не возьму я, извини.
— Возьми, не упрямься, — настаивал авторитет, снова пододвигая деньги. — Это от чистого сердца, понимаешь? Пацаны специально для тебя скидывались, кто сколько мог. Деньги не краденые, можно сказать, кровью заработанные честным трудом. Ты же сам прекрасно знаешь, что тебя здесь все уважают за твоё дело. Вот и старались люди, как могли. И продуктов ещё тебе собрали на дорожку. Ну и так, по мелочи всякое разное.
Виктор поднялся из-за стола и снова протянул руку для прощания.
— Ну, будь здоров, хирург, — сказал он на прощание, крепко пожимая ладонь Бориса.
— И ты себя береги, — кивнул Борис в ответ. — Может быть, всё ещё и обойдётся как-нибудь. Знаешь ведь, врачи иногда здорово ошибаются в своих прогнозах, так что кто знает, как повернётся.
— Дай-то бог, — пробормотал Виктор с невесёлой улыбкой. — А насчёт этого твоего дружка Дмитрия... Может, того его? А, я нужных людей знаю, мигом разберутся, никто и не узнает.
Борис с силой вырвал свою ладонь из руки Виктора и решительно тряхнул головой, выражая категорическое несогласие.
— Нет, — твёрдо и бесповоротно ответил он. — Нельзя так поступать, не надо ничего такого.
Он направился к двери и принялся громко барабанить в неё ногой, привлекая внимание охраны.
— Прощай, хирург, прощай, — задумчиво произнёс Виктор ему вслед. — Хотя, может быть, ещё и свидимся когда-нибудь при других обстоятельствах.
Борис шёл по широкой лесной дороге неторопливо, наслаждаясь каждым прожитым мгновением и каждым сделанным шагом. Чистый, слегка горьковатый весенний воздух пьянил его не хуже любого дорогого вина. Ему безумно хотелось петь, и он даже позволил себе немного подурачиться — бросал шишки в дупло старой кряжистой сосны и валялся на прохладном, мягком мху, вдыхая его терпкий аромат. В зарослях шиповника и ивы, которые уходили к самому болоту, он отыскал несколько семейств молодых сморчков и аккуратно срезал их себе на ужин. День стоял погожий, по-настоящему тёплый, и Борис, сняв с себя куртку, сложил в неё грибы, а получившийся увесистый узелок привязал к крепкой палке, сделав себе удобную ношу.
Когда он снова вернулся на дорогу, голубая «копейка», обогнав его, вдруг резко затормозила прямо на обочине, и из открытого окна высунулась массивная мужская голова в кепке.
— Борька, Богачёв, ты, что ли, это? — крикнул шофёр, когда Борис поравнялся с машиной.
— Я, дядя Коля, я самый, — улыбнулся Борис, узнав своего соседа по деревне. — Здорово, здорово, здорово.
— Садись, подвезу до дома, чего пешком-то топать, — предложил дядя Коля, открывая заднюю дверцу.
Борис разместился сзади и аккуратно положил рядом с собой узелок с грибами и сумку с нехитрыми пожитками. Машина двинулась дальше, слегка пробуксовывая на мягком песке. Дядя Коля внимательно рассматривал его в зеркало заднего вида и всё никак не решался начать разговор, явно что-то обдумывая.
— Слыхал я про твою историю, — наконец произнёс он, нарушив молчание. — Димка ваш говорил: «Вот я никак не думал, Борь, что у тебя так всё выйдет».
— Как это «так»? — с насмешливой интонацией поинтересовался Борис.
— Да никак, — покачал головой дядя Коля. — Ты это, главное, не думай, что я тебя осуждать собираюсь. Я и сам, знаешь ли, сидел когда-то давно. Молодой был тогда, дурак дураком, погорячился. У нашего участкового мотоцикл украл, на выпускном вечере, и морду ему вдобавок набил сгоряча. Все мои однокашники — кто в армию ушёл, кто в институты поступил, а меня под белы рученьки — и на север, лес валить в самые морозы. Вот такие вот пироги, Боря.
— Ничего себе, — удивлённо воскликнул тот, искренне поразившись. — А я даже и не знал про это никогда.
Дядя Коля рассмеялся своей же истории и прибавил газу, потому что впереди уже показалась родная деревня. Здесь всё было как прежде: узенькие улочки, мост через небольшую речушку, пара колодцев-журавлей, которыми давно уже никто не пользовался, и старая покосившаяся часовня на пригорке. Машина неслась вперёд, распугивая дремавших прямо на дороге кошек и плескавшихся в лужах уток с гусями. «Копейка» резко зарулила в знакомый переулок и оттуда выкатила на родную улицу Бориса, где он провёл всё своё беззаботное детство.
— Не хотел я тебе сразу говорить, — виновато пробормотал дядя Коля, останавливая машину возле большого пожарища, которое располагалось на месте дома дедушки Бориса. — Да и не смог бы, если честно. Теперь сам видишь: дома твоего больше нет.
— Как же это случилось? — спросил Борис, тупо глядя в окно на почерневшие брёвна, уже заросшие высокой травой. — Когда это произошло?
— Да в прошлом году. Аккурат в эту самую пору, весной. Жарко было тогда, как сейчас. Видать, какие-то мальцы или пьянчужки местные подожгли по пьяной лавочке. Вот как пить дать, они. Мы его тут всей деревней тушили, чем могли. Петя, мой родной брат, на своём тракторе воду возил, покуда пожарные из города не приехали. Правда, к тому времени, как они добрались, весь дом уже полностью выгорел дотла. Можно сказать, мы за них всю работу сделали, а они только оформили. Ты уж прости нас, Борь, что так вышло, не уберегли.
Дядя Коля помолчал немного, собираясь с мыслями, и добавил:
— Удалось мне кое-чего спасти из вещей. Документы твои и деда, фотоальбомы старые, драгоценности там кое-какие, чемоданчик с инструментами медицинскими. Повезло, что всё это рядышком лежало в тумбочке, я успел выхватить. Если хочешь, прямо сейчас и отдам тебе.
Борис, не говоря ни слова, молча выбрался из машины и некоторое время рассеянно бродил по пепелищу, низко опустив голову и не поднимая глаз. Несмотря на то, что ни стен, ни потолка больше не существовало, он явственно видел прежнюю планировку дома в своём воображении: просторную светлую кухню, уютную гостиную с большим столом, дедушкину спальню и свою маленькую комнатку. Единственным, что теперь хоть как-то напоминало о прошлой жизни, была большая русская печь, которую местные жители ещё не успели растащить по кирпичику на стройматериалы. Борис отбросил закрывавшую её чрево заслонку и обнаружил внутри пустой чугунок, покрытый сажей. Вытирая заплаканное лицо перепачканными сажей руками, Борис вернулся обратно в машину и тяжело повалился на сиденье, чувствуя полную опустошённость.
— А пойти-то мне больше, по сути, и некуда, — признался Борис, немного успокоившись и взяв себя в руки. — Может, приютишь меня на пару дней, дядя Коля? Я деньгами не обижу, заплачу за постой.
— Борь, да какие могут быть деньги между своими! — воскликнул дядя Коля, ударив ладонью по рулю. — Я бы с огромной радостью, да только у меня как раз зять приехал накануне с семьёй, а у него трое маленьких детей. Сидим теперь всемером на лавках, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Ты, если, конечно, не побрезгуешь и за обиду не примешь, в сарае моём можешь временно разместиться. Я тебе там вполне приличное спальное место оборудую. Кровать и матрас есть, постелю свежее бельё. Как тебе такое предложение, Борис?
Борис бросил взгляд на лужайку возле соседского дома, где беззаботно резвились чумазые малыши, и с сомнением покачал головой, взвешивая все за и против.
— Да нет, дядя Коля, не надо, спасибо за предложение, но я передумал, — ответил он после недолгого раздумья.
— А чего так вдруг? Куда же ты теперь отправишься, если не секрет?
— Сам пока не знаю, честно говоря. Что-нибудь обязательно придумаю, не пропаду. А дедовы вещи пока у себя подержи, потом как-нибудь заберу, когда устроюсь.
Финал: