все главы здесь
Глава 104
НАЧАЛО
Друзья! Глава очень тяжелая. Оцените свои возможности, прежде чем читать. Особо впечатлительным рекомендую пропустить пару глав.
Болезнь Кати тянулась ровно, без скачков, без надежды. Не было ни внезапных ухудшений, ни облегчений, которые можно было бы принять за поворот к жизни. Все шло так, как идет вода под тонким льдом, — медленно, но неотвратимо.
Умирающая слабела день ото дня. Кровь не останавливалась, тело истончалось, лицо заострялось, будто с нее снимали слой за слоем все земное.
Казалось, Катя уже не принадлежала этой жизни. Тело еще лежало здесь, дышало, кровоточило, а сама она будто понемногу отходила — тихо, без слов, без прощаний. Как будто кто-то невидимый шаг за шагом уводил ее туда, откуда не возвращаются, и никто из живых не мог ни окликнуть, ни удержать.
Иногда Катя открывала глаза, и тогда в хате становилось особенно тяжело: взгляд был пустой, не цепляющийся ни за что живое. Она смотрела сквозь людей, сквозь стены, будто уже видела что-то другое, нездешнее.
Иногда Лизе чудилось, что в эти минуты Катя кого-то слушает. Не здесь, не в хате. Словно к ней наклонялись, говорили без слов, звали — и она, уже не узнавая родную мать, все равно слышала.
Иной раз Лиза с надеждой кидалась к дочке, думая, что та пришла в себя и бормотала:
— Доченька моя, доченька, родимыя!
Время от времени Лиза целовала дочь в восковое лицо и шептала:
— Не будеть мене прощения! Да я и не желаю яво. Прости мене, милыя моя, кровиночка моя.
Бабка Лукерья слышала, что говорила Лиза. Она лишь качала головой, но как-то не выдержала и позвала ее к себе. Лиза с готовностью подскочила к бабке, надеясь, что сейчас Лукерья скажет ей что-то доброе.
— Нукось присядь-ка!
Лиза послушно села.
— Ты што ж, грешныя, думашь, што ты всесильныя? И енто ты сотворила?
Бабка скорбно покачала головой, прикрыла глаза:
— Богу оставь Богово, а себе возьми людскоя. Смириси! Помреть Катя! И от Степки бы сродила и усе равно померла. Жисть яе такая. Такая жисть.
Лиза это слышала — и не принимала. Умом, может, и понимала, а сердцем не могла. Сердце матери не верит в предначертанность, оно всегда ищет виноватого — в себе, в Боге, в людях, лишь бы не принять, что бывает горе, у которого нет причины и нет выхода.
Лиза опустила голову, замотала ею:
— Ох, бабка Лукерья! Тяжко мене, ой тяжко мене!
— Слушай мене! Не ты первыя, не ты крайняя провожашь дитя! Смириси! Вона унуки у тебе! Девчонка, Настенька, Слава Господу нашему Вседержителю, тяжелееть, здоровееть.
Услышав про внуков, Лиза встрепенулась:
— Благодарствую тебе, бабка Лукерья! Вижу я, скока с девчушкой ты возисси. И Аксинье мой поклон, и Настеньке, и Гале. Усем я благодарна. Усем!
Лиза падала на колени и принималась целовать руки бабке.
Лиза сидела возле дочери, не отходя, все дни. Она почти не ела — бабке приходилось чуть не батогами гнать ее в хату Митрофана. Она не ложилась, лишь иногда клала голову рядом с Катиной, прямо на край постели, и дремала вполглаза, вздрагивая от каждого вздоха дочери. Лицо ее стало темным, осунувшимся, будто ночь поселилась в нем навсегда.
Бабка Лукерья делала все, что умела. Варила отвары, меняла тряпицы, читала молитвы — негромко, настойчиво, как человек, который знает, что бой проигран, но оружие из рук не выпускает.
Иногда она смотрела на Катю долгим, тяжелым взглядом и думала одно и то же: держится не тело — уже держится душа. Но и она уже на исходе.
Лукерья не боялась смерти — она видела ее не раз. Но каждый раз это было как впервые: одно и то же, и всякий раз по-разному. И каждый раз — бессилие.
К исходу седьмого дня стало ясно всем — ждать осталось недолго. И Настя это поняла вслед за Лукерьей, хотя она ей ничего не говорила.
В приюте стояла особенная тишина, не утренняя и не ночная, а та, что бывает перед бедой. Дети спали дольше обычного, будто и они чувствовали, что что-то уходит.
…В ту ночь Лиза задремала, сидя, уронив голову на грудь. Ночь была темная, безлунная, тяжелая. Даже лес стоял будто прислушиваясь, и вода в реке шла тише обычного, словно знала — скоро ей отразить чужой плач.
Проснулась мать резко, как от удара, — и сразу поняла. Катя лежала неподвижно, дыхания не было. Лицо стало спокойным, удивительно тихим, будто с него сняли последнюю муку, и очень красивым. Болезнь словно стерла все свои прежние усилия…
Это было то спокойствие, которого не бывает у живых. Ни боль, ни страх больше не касались ее — все это осталось здесь, по эту сторону дыхания.
И тогда из Лизы вырвался крик. Не человеческий, не женский — звериный, протяжный, страшный. Так воют над свежей землей, когда хоронят дитя. Так кричат, когда мир рвется пополам и уже не собрать его обратно. Этот крик прошелся по хате, вылетел во двор, он пронесся по темному лесу, долетел до реки и повис над ней.
Бабка Лукерья перекрестилась на печи и тихо сказала:
— Преставиласи… отмучиласи… сердешныя!
И стало ясно: дух Катин отлетел. А вместе с ним ушло последнее, что еще удерживало Лизаветино сердце от разрыва, а этот дом — от окончательной тишины, в которой больше не ждут, не надеются и не просят Бога о чуде.
Первой подошла к усопшей бабка Лукерья. Она спала чутко, по-стариковски, вполглаза, и крик Лизы будто ножом полоснул по воздуху. Лукерья поднялась разом, не охая, не причитая, — только перекрестилась на ходу и шагнула к постели.
Настя сорвалась следом, босая, в одной рубахе, сердце ее ухнуло вниз еще до того, как она увидела Катю. Она не закричала — только замерла, прижав руки к груди, будто ее саму ударили.
И почти сразу, сбив плечом косяк, в горницу влетел Степан.
Он выбежал, как был, в одних портках, не понимая ни где он, ни что происходит, — его поднял не звук, а что-то глубже, животное, страшное.
Он остановился у печи и сразу все понял. По тишине, по лицу Лукерьи. По тому, как Лиза сидела, вцепившись в остывшую руку дочери.
На мгновение он окаменел.
Будто и из него тоже кто-то выдернул все: дыхание, голос, силу. Он стоял, широко раскрыв глаза, и смотрел на Катю, не веря, не принимая, не пуская в себя увиденное. Хоть и был готов, хоть и ждал этого как все. Но к этому нельзя приготовиться, даже если ты готов.
А потом он кинулся. Упал на колени рядом с постелью, схватил Катю за плечи, за руки, стал трясти, будто мог вытрясти из нее жизнь обратно.
— Катя… Катенька… — вырвалось у него хрипло, страшно. — Ты што ж… ты што ж, родныя моя… как жа енто? Как я таперича? А робяты? Робяты наши!
Он прижал ее к себе, уткнулся лицом в холодную грудь — и тогда из него вырвался вой. Не плач, не рыдание — вой, глубокий, надсадный, такой, от которого кровь стынет. Так воют над телом, когда рушится все разом — и прошлое, и будущее.
— Катя-а-а… — тянул он, раскачиваясь, как малый. — Катюша… моя… за што ж ты мене бросила… я жа тебе так любил…
Лукерья отвернулась. Настя закрыла лицо ладонями. Лиза, обессилев, осела рядом, уже без крика — все, что могло кричать, вырвалось из нее раньше.
А Степан все держал Катю, словно мог согреть ее своим телом, словно еще миг — и она вдохнет.
Но она не вдохнула. И стало ясно: смерть вошла в хату и сделала свое дело.
Жизнь ушла тихо, без грома, без знака. Просто стало пусто.
От всего сердца благодарю вас за каждый лайк, за теплые комментарии и за то, что вы рядом со мной. И отдельная, искренняя благодарность моим дорогим читателям за донаты — ваша поддержка для меня бесценна ❤️Она позволяет продолжать работать над произведениями!
Поддержать можно здесь
Татьяна Алимова