все главы здесь
Глава 105
Катю схо ронили в Кукушкино — так захотела Лиза:
— Рядом с мамкой моей, с батей, бабушкой, старшим сыном и мужем… пущай лежить…
И в этих словах было не столько желание, сколько страшная усталость и принятие. Будто она уже ничего не выбирала, а просто укладывала дочь туда, где ей, Лизе, и самой скоро лечь.
С той ночи, когда Катя отошла, она будто высохла изнутри. Ходила, даже ела немного — бабка заставляла. Да не жила.
Глаза ее потухли, плечи опали, руки все время искали опоры: то на лавку присядет и сидит долго, уставившись в одну точку, то о стену обопрется, то чужой рукав схватит.
Она уже не плакала — слезы кончились еще в ту ночь, — только иногда вдруг пыталась вздохнуть глубоко, да не получалось. Вздох замирал где-то в груди, сердце остонавливалось, а Лиза говорила мысленно: «И остановисси прямо чичас, не иди больша».
Но оно шло…
На клад бище поехали все, кроме Насти, Аксиньи и детей. Они и остались в приюте с малыми. Жизнь не останавливалась — дети хотели есть, они также плакали и пачкали пеленки.
Остальных перевозили в Кукушкино на четырех лодках. Страшная это была процессия — тихая, без слов, только плеск воды да скрип весел.
В первой лодке лежала Катя — красивая, неподвижная, укрытая простыней. Рядом сидели Лиза и Степан. Лиза — ссутулившись, как старушка, глядя в одну точку. Степан — прямой, каменный, с лицом, на котором читалась боль и непонимание. Как же так? Молодая, красивая Катя…
На трех остальных лодках — все приютские: дед Тихон, бабка Лукерья, Митрофан, Марфа, Галя. Плыли молча. Даже вода казалась темнее обычного, и лес по берегам стоял недвижный, будто и он знал, что идет не просто путь, а последний.
Похо роны для Лизы прошли как во сне. Земля была холодная, тяжелая. Когда комья застучали по крышке домовины, Лиза дернулась всем телом, но звука не издала — только губы побелели. Степан стоял рядом, не шевелясь, и казалось, что, если его сейчас тронуть — он упадет, не удержится. Мать и отец стояли рядом.
У Даши в голове все время гудело: «Вот и сон… вот и сон! Чевой жа дальше?»
Дарья не понимала, как же жить? Если еще неделю назад она сама просила Лукерью ничего не говорить Степе о том, что дети не его, то теперь она думала о том, говорить ли Степе правду или все же смолчать.
«Да как жа енто чужих-то? Ить батька у их есть! Лизка-то точно знат! Да рази ж скажат!»
Когда все было кончено и люди стали понемногу расходиться, бабка Лукерья подошла к Лизе, взяла ее под локоть и спросила просто, без лишних слов:
— Куды пойдешь? У Кукушкино останесси аль до приюту вернесси?
И тут Лиза будто лишилась костей. Вся затряслась, обмякла и стала сползать вниз. Бабка едва успела подхватить ее, прижала к себе, неожиданно крепко.
— Ну чевой ты, чевой… — сказала тихо. — Не удержать мене тебе. Держисси.
Лиза уткнулась лбом в Лукерьино плечо и зашептала, сбиваясь:
— Бабка Лукерья… Ить не смогу я одна… не смогу… И жить не смогу… и унуков не потяну… Нечем мене их кормить… сил нету… Сама знашь, ничевой нет у мене. Жила… как у поле сорная трава.
Лукерья выпрямилась, посмотрела на Лизу строго, но без жесткости, и сказала коротко, как отрезала:
— У их отец есть. Он ить не знат покамест, што никто им.
Лиза вскинулась, закачала головой, заговорила быстро-быстро, так же тихо:
— Скажу… скажу… грех на мене один… другова не надоть… А коль скажу — так он и не схочеть больша с имя возитьси… Да и Настенька хворыя… — голос ее сорвался. — Лучша с тобою рядом быть, бабушка… не гони!
Лукерья долго смотрела на нее. Взгляд был тяжелый, знающий — такой, каким смотрят на человека, который стоит на краю и сам еще не понимает, куда ступает.
— Не усе грехи языком правють, — сказала она наконец. — И не усе правды враз говорять. Пойдем. Не тут енто решать. И не таперича.
И, поддерживая Лизу под руку, повела ее прочь от могилы.
Лиза зашла в свою хату словно чужая. Не как хозяйка, а как человек, которому позволили ненадолго переступить порог, чтобы забрать самое нужное. Дом стоял тихий, осиротевший, будто и он уже знал, что хозяйка из него уйдет.
Она взяла немного: платок теплый, старую кофту, тужурку, узелок с бельем, иконку, еще бабкину, — ту самую, перед которой она когда-то молилась за мужа, за сына, за Катю.
Вышла не оглядываясь. К берегу шли все вместе — приютские. Шли молча, медленно, будто каждый шаг давался через силу. Лодки ждали, покачиваясь у кромки воды, и река была ровная, спокойная, будто не она только что приняла на себя гроб, слезы, молитвы и тяжелые взгляды.
У Степана и мысли не было — остаться или ехать. Этот вопрос для него даже не существовал. Он просто шел за всеми, как шел последние дни: туда, где дети, туда, где надо быть. Родной дом в Кукушкино опустел для него.
Лиза, стоя у берега, вдруг словно опомнилась. Глаза ее метнулись к Степану, губы дрогнули — она уже собралась заговорить, сказать, вывалить все разом, пока силы есть, пока не поздно, пока решилась.
Но бабка Лукерья шагнула ближе и тихо, но твердо взяла ее за локоть.
— Ты што ж, не понямши, чевой я тебе сказала? — проговорила она негромко, так, чтобы только Лиза услышала. — Усему свое время.
Лиза вздрогнула, будто ее окатили холодной водой. Послушно опустила глаза, кивнула, сглотнула — и отступила на шаг.
И снова стало ясно: впереди у нее дорога долгая, тяжелая, но сейчас надо было просто сесть в лодку и плыть к внукам, к жизни, простившись навсегда с тем, чего уже никогда не будет.
Лодки оттолкнулись от берега, вода тихо разошлась кругами, и Кукушкино стало медленно отдаляться — с хатами, кладбищем, свежей землей и жизнью, которая для Лизы там закончилась.
Впереди был приют. И правда, к которой еще не пришло время.
В приют вернулись уже к вечеру. Хаты встретили их глухо, будто и они притихли, пережидая чужое горе. В бабкиной горнице было все по-прежнему — и в то же время совсем не так.
Лиза вошла последней. Постояла на пороге, огляделась — и вдруг взгляд ее уперся в Катину постель. Пустую, аккуратно убранную. Без тела, без дыхания, без следа недавней, пусть слабой, но жизни.
Она глянула на нее тяжело, долго, и глаза ее сразу налились влагой, будто боль нашла себе дорогу обратно, не спросив разрешения.
И только тут — словно поздно вспомнив — Лиза перевела взгляд на внуков.
Настя сидела на лавке, держа на руках Настеньку. Девчушка спала, приоткрыв ротик, тихо посапывая. Тишка сопел на кровати, смешно подставив кулачок под подбородок.
Лиза подошла, руки ее задрожали.
— Дай… — шепнула она, и голос был странный, мягкий, будто не ее.
Настя, не зная почему, но чувствуя неладное, все же осторожно передала ей ребенка.
Лиза взяла Настеньку, прижала к себе — и замерла. Смотрела в лицо девчушке пристально, жадно, словно искала что-то давно потерянное.
— Катя… — выдохнула она вдруг. — Катенька моя…
Губы ее дрогнули в подобии улыбки.
— Ой, оголодала ж ты… — приговаривала она, покачивая малую. — Исть хочешь… ить маленькая ишшо… кормить пора… сиську мамкину надоть.
И вдруг Лиза начала расстегивать блузку. Настя вскочила. Лицо ее побледнело, глаза расширились от ужаса.
— Бабушка… — прошептала она, но голос не слушался.
Лиза же словно не слышала. Все приговаривала, ласково, убаюкивающе:
— Чичас, чичас, Катенька… мамка твоя тута…
Бабка Лукерья медленно поднялась. Ничего не сказала — только тяжело, скорбно покачала головой. Подошла, осторожно, как к больной, положила руку Лизе на плечо.
— Полноте, голубушка… — тихо сказала она. — Полноте, айда-ко отдыхать надоть.
благодарю всех за поддержку! Возможно, кому-то будет удобно сегодня здесь
Татьяна Алимова