Я не спала до двух ночи.
Маша отключилась ещё в одиннадцать — я слышала через стенку, как она возилась, потом затихла. Маша вообще умела засыпать быстро, как будто у неё в голове была кнопка. Я ей завидовала. У меня такой кнопки не было никогда.
Я лежала на своей половине нашей съёмной двушки, смотрела в потолок и не могла остановить голову.
Зачем Черникову что-то знать о моём отце?
Вопрос крутился по кругу и никуда не приводил. Я злилась на себя за то, что вообще не могу выбросить это из головы, злилась на незнакомый голос из трубки — спокойный, официальный, как будто приглашал на деловой завтрак, а не сообщал что-то, от чего у меня сбилось дыхание.
Решение пришло само, без лишней драмы. Я пойду. Не потому что мне интересен этот человек с его дорогими костюмами и самодовольными паузами. А потому что речь идёт об Игоре Соловьёве — об отце, которого я не видела семнадцать лет — и если кто-то знает о нём хоть что-то, я обязана это услышать.
Просто чтобы знать.
Просто чтобы наконец — знать.
Утром я долго стояла под душем, потом долго смотрела в шкаф.
Это было унизительно, и я это осознавала.
Маша застала меня за этим занятием и моментально всё поняла — у неё было это противное свойство читать меня без слов.
— Куда? — спросила она, жуя тост.
— По делу.
— По какому делу так смотрят в шкаф пятнадцать минут?
— Маша.
— Ладно. — Она кивнула на белую рубашку и тёмные джинсы. — Вот это. И волосы распусти.
— Зачем?
— Потому что ты с ними красивее. А по важным делам надо выглядеть хорошо — чтобы не терять позиций.
Я подумала секунду.
Надела рубашку. Джинсы. Волосы распустила.
И потом поймала себя на этом — и разозлилась. Не на Машу. На себя.
Тебе совершенно всё равно, как ты выглядишь. Ты идёшь за информацией.
Я надела кеды и вышла.
«Черников Капитал» занимал верхние этажи стеклянной башни в центре — из тех зданий, которые существуют, чтобы все вокруг невольно чувствовали себя немного меньше. Мраморный холл, охранник у входа, стойка ресепшна с девушкой в безупречном костюме, которая посмотрела на мои кеды именно так, как я и ожидала.
— Вероника Соловьёва, — сказала я прежде, чем она успела открыть рот. — На одиннадцать.
Молча проверила. Молча протянула пропуск.
В лифте были зеркальные стены — я увидела себя со всех сторон сразу и отвела взгляд. Щёки чуть розовее обычного. Это от быстрой ходьбы. Больше ни от чего.
И хватит об этом.
Двадцать третий этаж. Приёмная — огромная, тихая, с панорамными окнами. Мягкие кресла, которые явно никогда не использовались по назначению. На журнальном столике — деловые издания. На верхнем — фото Черникова, пара лет назад, полуулыбка, подпись мелким шрифтом: «Молодой человек года в бизнесе».
Я успела рассмотреть его ровно секунду, прежде чем намеренно отвела взгляд.
— Артём Владимирович готов вас принять.
Кабинет был намеренно сдержанным — тёмное дерево, стеллажи с книгами, которые явно читали, огромный стол. Окно от пола до потолка. Дорого именно в том смысле, который не нуждается в объяснениях.
Черников стоял у окна спиной ко мне.
Тёмно-синий костюм, идеально сидящий. Руки в карманах. Смотрел на город — или делал вид.
Потом обернулся.
И я поймала себя на том, что смотрю на него чуть дольше, чем собиралась — что-то в нём было такое, от чего взгляд задерживался против воли. Что-то в сочетании этой холодной собранности и лёгкой, почти незаметной ухмылки в уголке губ, которая говорила: я знаю, что ты сейчас на меня смотришь.
Я мысленно дала себе пощёчину и выровняла взгляд.
— Пришли, — сказал он. Без приветствия, без вводных — просто констатация с едва уловимой интонацией, в которой читалось что-то вроде «впрочем, я так и думал».
— Пришла, — подтвердила я. — Ненадолго.
Он чуть склонил голову — как будто это было ожидаемо и даже забавно — и жестом указал на кресло у окна.
— Присаживайтесь.
— Я постою.
Снова это движение в уголке рта. Не улыбка — тень от улыбки, которая раздражала меня непропорционально сильно.
Он сел сам — не за стол, а в кресло сбоку, вытянув ногу, расслабленно. Как у себя дома. Потому что это и было его дом, и он прекрасно это знал.
Я чуть крепче сжала ремень сумки и сделала вид, что изучаю вид из окна. Просто чтобы не смотреть на него — это почему-то требовало усилий, а я не хотела, чтобы это было заметно.
— Три месяца назад, — начал он без предисловий, — к нам обратилась строительная компания «Меридиан». Небольшая, молодая. Хотели инвестиции. Мы занялись стандартной проверкой учредителей.
Он встал, подошёл к столу и открыл папку. Взял несколько листов, протянул мне.
Я подошла. Взяла.
И сразу увидела имя.
Соловьёв Игорь Михайлович. Соучредитель.
Что-то сжалось в груди — резко, неожиданно, как будто кто-то дёрнул за нить, о которой я забыла. Я не показала. Опыт — великая вещь.
— Откуда вы знаете, что это мой отец? — спросила я ровно.
— Он сам упомянул. — Артём облокотился на стол, скрестил руки. — Мы встречались неформально, до переговоров. В какой-то момент вскользь сказал, что у него есть дочь. Студентка-юрист, живёт в городе. — Пауза. — Дальше несложно.
— Он знал, где я. — Снова не вопрос.
— По всей видимости.
— И не появлялся.
Черников промолчал. Только чуть изменился взгляд — самую малость. Что-то, что могло бы быть сочувствием, если бы этот человек умел его показывать.
Я снова посмотрела в бумаги.
— Что не так с «Меридианом»?
— Официально — строительная компания. — Он помедлил. — Документы не сходятся. Происхождение части средств непрозрачное. Соловьёв при встрече производил впечатление человека, который что-то тщательно скрывает. Мы отказали им в инвестициях.
— И вы хотите, чтобы я с ним встретилась и всё разузнала, — сказала я. — Удобная точка входа. Дочь, с которой он не общался семнадцать лет — идеальный вариант, он ей точно что-нибудь расскажет.
— Примерно так.
— А взамен?
Он смотрел на меня. В этот раз — без ухмылки. Серьёзно, прямо.
— Взамен я скажу вам всё, что знаю о нём сам. — Пауза. — И кое-что ещё.
Что-то в его интонации было другим. Я это почувствовала — сразу, кожей.
— Что значит — кое-что ещё?
Артём не ответил сразу. Встал, подошёл к окну — встал рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы я почувствовала этот тихий, дорогой запах — и смотрел вниз на город.
— На нашей встрече Соловьёв сказал кое-что. — Голос ровный, взвешенный. — Случайно. Скорее всего — не должен был говорить. Одно имя. — Пауза. — Имя, которое не должен знать человек его уровня. Имя, которое было очень глубоко похоронено.
Я смотрела на его профиль.
— Чьё имя?
Он повернулся ко мне.
И вот тут — впервые за весь разговор — я увидела в его взгляде что-то настоящее. Не холодный расчёт, не профессиональная внимательность. Что-то плотное, тяжёлое, личное.
— Этого я вам пока не скажу.
— Вы серьёзно.
— Абсолютно. — Он снова смотрел на меня ровно. — Это часть сделки, Вероника. Вы встречаетесь с отцом, узнаёте о его намерениях, о том, кто за ним стоит и откуда деньги. Приносите мне это. И тогда — я скажу вам всё. Включая то, чего ваш отец очень не хочет, чтобы вы знали.
Тишина.
Где-то внизу, за окном, жил и шумел город. Здесь, в этом кабинете, было очень тихо.
— Вы понимаете, — сказала я медленно, — что только что описали классическую манипуляцию? Вы даёте мне ровно столько информации, чтобы я не могла уйти. И придерживаете главное — чтобы я вернулась.
— Да, — сказал он просто.
Я моргнула.
Он не стал это отрицать. Просто — «да». И смотрел на меня спокойно, без тени извинения.
Это было настолько неожиданно, что я почти — почти — улыбнулась. Не дала себе.
— Вы хотя бы честны, — сказала я.
— Всегда.
— Врёте.
— Иногда, — поправил он, и в уголке его рта снова дрогнуло это движение. — Но сейчас — нет.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Между нами было метра полтора пространства и что-то ещё — плотное, натянутое, как струна, которую никто не трогал, но она всё равно звенела.
Я отвела взгляд первой.
— Я подумаю, — сказала я и взяла сумку. — Не потому что согласна. Потому что у меня есть право подумать.
— Конечно.
— И больше не присылайте помощников с моим номером. Это неприятно.
— Принято.
Я пошла к двери.
— Вероника.
Остановилась. Не обернулась.
— У вас мало времени, — сказал он — тихо, почти без интонации. — Ваш отец нервничает. Нервные люди делают глупости. Имейте это в виду.
Я вышла, не ответив.
У лифта я остановилась.
Просто стояла и дышала. Ровно, медленно — так, как мама научила, когда хотелось заплакать, но нельзя было.
Сейчас — нельзя.
В зеркальных стенах лифта я снова увидела себя. Прямая спина. Плотно сжатые губы. Щёки — розовые, проклятые.
Лифт остановился. Двери разъехались.
Телефон завибрировал ещё до того, как я шагнула в холл.
Незнакомый номер.
Я смотрела на экран, пока шла через мраморный холл, мимо охранника, мимо девушки на ресепшне, которая снова посмотрела на мои кеды.
Взяла трубку у выхода.
— Алло.
— Ника? — Голос мужской, хриплый. Неуверенный. — Это... — Долгая пауза. — Это папа.
Я остановилась на пороге.
За спиной — мраморный холл и башня, в которой где-то на двадцать третьем этаже сидел человек с чужим секретом в кармане.
Впереди — улица, солнце и голос, который я не слышала семнадцать лет.
— Слышу, — сказала я.
И нажала отбой.