Я шла по улице и разговаривала сама с собой.
Мысленно — я всё-таки не сумасшедшая, чтобы вслух. Но внутри у меня шёл довольно оживлённый монолог, в котором я поочерёдно разносила в клочья всех участников сегодняшнего утра.
Итак. Ты нажала отбой.
Семнадцать лет. Семнадцать лет ты не слышала этого голоса — и когда наконец услышала, ты нажала. Отбой.
Браво, Ника. Просто блестяще.
Светофор переключился на красный. Я остановилась, сунула руки в карманы и уставилась в асфальт.
Нет, ну серьёзно. Я могла возразить Черникову в его же кабинете, смотреть ему в глаза и не моргнуть — а на звонок собственного отца не смогла ответить двух слов. Позорище. Полный, абсолютный провал.
А что ты хотела сказать? — спросила я себя. — «Привет, пап, как дела за семнадцать лет?»
Светофор переключился. Я пошла.
Ладно. С отцом — потом. Сначала надо было разобраться с тем, что происходило в том кабинете последние полчаса, потому что там тоже было не всё чисто.
Черников раздражал меня.
Это само по себе было не ново — самоуверенные богатые мужчины раздражали меня в принципе, это можно было считать моей личной константой. Но Черников раздражал как-то... прицельно. Точечно. Он смотрел на меня так, будто уже заранее знал, что я скажу и что сделаю — и находил это забавным. Эта еле заметная ухмылка в уголке губ, которую он даже не пытался скрыть.
Ты всё равно пришла.
Да. Пришла. Ну и что? Это не значит ничего, кроме того, что мне нужна была информация. Это был рациональный выбор.
Я остановилась у витрины какого-то магазина и увидела своё отражение.
Волосы распущены, слегка растрепались от ветра. Рубашка. Кеды. Щёки — и вот это было неприятно — всё ещё с лёгким румянцем, который я списывала на быструю ходьбу и продолжала на неё списывать, потому что альтернативы я не рассматривала.
Маша права, — признала я нехотя. — С распущенными лучше.
Потом одёрнула себя.
Зачем тебе вообще это знать, Соловьёва.
Маша обнаружила меня ровно в тот момент, когда я стаскивала кеды в прихожей, и сразу поняла всё по моему лицу — у неё был этот дар, который я то ценила, то находила совершенно невыносимым.
— Ну? — сказала она, поджав ноги на диване.
— Ну, — повторила я.
— Это было по делу или всё-таки по особому делу, о котором ты мне не сказала?
Я прошла на кухню, налила воды. Выпила стоя, у раковины.
— Маша, ты когда-нибудь встречала человека, который тебя раздражает просто фактом своего существования?
— Каждый раз, когда смотрю в зеркало с похмелья. — Она появилась в дверях кухни. — Но ты не об этом.
Я поставила стакан.
— Сегодня я была у Черникова. Артём Черников, «Черников Капитал». — Пауза. — И он рассказал мне кое-что об отце.
Маша открыла рот. Закрыла.
Мы с ней жили вместе полтора года — с начала второго курса — и за это время она ни разу не слышала от меня слова «отец». Она знала только то, что я знала сама: ушёл, когда мне было четыре, мама не говорит о нём, я не спрашиваю. Точка.
— Ника, — сказала она осторожно.
— Он знает, где он. — Я оперлась о раковину. — Точнее, он с ним встречался. По делу. И у него есть информация, которую он готов мне отдать — в обмен на кое-что.
— В обмен на что?
— На то, что я встречусь с отцом и узнаю кое-что для него.
Маша молчала секунду.
— Этот твой Черников...
— Не мой.
— ...он красивый?
— Маша.
— Это важный вопрос.
— Нет, — сказала я. — Абсолютно неважный. И вообще неприятный. Самоуверенный тип, привык, что все прыгают по его свистку — ему это, похоже, нравится. Смотрит как будто всё про тебя уже знает.
Маша смотрела на меня с выражением человека, которому всё стало ясно.
— Ника.
— Что.
— Ты покраснела.
— Это от улицы.
— На улице плюс восемнадцать.
— Маша, — сказала я ровно, — ещё одно слово — и я…
Она засмеялась, подняла руки в примирительном жесте и ушла обратно в комнату.
Я снова посмотрела на телефон.
Незнакомый номер всё ещё светился в списке вызовов. Последний — от меня, продолжительность: три секунды.
Три секунды. Даже не дала ему договорить.
Я взяла телефон. Положила. Снова взяла.
— Если ты собираешься это сделать, — донеслось из комнаты, — просто выдохни и сделай.
— Я не прошу совета!
— Я знаю. Просто говорю.
Я набрала номер.
Гудки — один, два — и он взял трубку почти сразу. Как будто ждал.
— Ника, — сказал он.
И что-то — в том, как он его произнёс, тихо и как-то неуверенно — сжало что-то в горле, что я немедленно подавила.
— Я перезваниваю, — сказала я сухо. — Вы хотели встретиться.
— Да. — Пауза. — Да, хотел. Спасибо, что...
— Когда вам удобно?
Ещё одна пауза. Он явно ожидал чего-то другого.
— Послезавтра? — сказал он. — Есть кафе на Лесной, «Тихая гавань»...
— Хорошо. В котором часу?
— В... в три?
— Договорились. — Я помолчала секунду. — До свидания.
— Ника, подожди…
Я нажала отбой.
Потом закрыла глаза. Открыла.
Два раза за одно утро. Рекорд.
***
Артём остался в кабинете один.
Он не сразу сел обратно за стол — просто стоял у окна, смотрел на улицу внизу и думал. Редкое занятие для него в середине рабочего дня, когда обычно не было ни минуты между звонками, встречами и решениями. Но сейчас — думал.
Она ушла, не дав ему договорить. Это было ожидаемо.
Что не было ожидаемо — это насколько она его... зацепила. Неправильное слово. Заинтересовала. Артём умел смотреть на людей как на переменные в уравнении — оценить, просчитать, понять, что нужно и что можно использовать. Это было не цинизмом, просто инструментом. Так работало его мышление с двадцати лет.
Вероника Соловьёва не укладывалась в схему.
Она вошла в кабинет с прямой спиной и взглядом человека, которого очень сложно застать врасплох — и при этом он видел, что она нервничает. Не снаружи — снаружи она держалась безупречно, отвечала быстро, слова выбирала точно. Но она сжимала ремень сумки чуть крепче, чем нужно, и один раз отвела взгляд в окно ровно в тот момент, когда, наоборот, должна была смотреть на него.
Он привык, что люди в этом кабинете либо заискивают, либо нервничают открыто. Она не делала ни того, ни другого. Она огрызалась — спокойно, почти лениво — и уходила не прощаясь.
Это было... неожиданно.
Артём отошёл от окна и сел за стол. Открыл папку — ту самую, с документами «Меридиана». Игорь Соловьёв смотрел на него с фотографии в личном деле: пятьдесят с небольшим, усталые глаза, аккуратная бородка. Человек, который умеет казаться обычным. Это само по себе было подозрительно.
На их единственной встрече — неформальной, в ресторане, которую Артём специально устроил до официальных переговоров — Соловьёв вёл себя именно так: обычно. Говорил правильные вещи, улыбался в нужных местах. Но один раз — только один — оговорился.
Артём тогда не подал виду. Сделал вид, что не заметил.
Но заметил.
Артём закрыл папку.
Вероника была нужна ему не просто как контакт с отцом. Она была единственным человеком, которому Соловьёв мог сказать правду. Люди говорят детям то, что не говорят никому — даже те, кто бросил их семнадцать лет назад. Особенно — те, кто бросил. Это была его ставка.
Он взял телефон и написал Ксении: «Найди всё, что есть по Веронике Соловьёвой. Учёба, работа, ближайшее окружение. До вечера».
Потом помедлил секунду.
И добавил: «Аккуратно».
Вечером я сидела за столом у себя в комнате с конспектами, которые не читала.
Смотрела в страницу и думала о том, каким будет голос отца при встрече. Хриплый — как по телефону. Или это от волнения? Ему тоже было непросто позвонить?
Не оправдывай его, — оборвала я себя.
Маша заглянула в дверь:
— Ты ела вообще?
— Нет.
— Я сделала макароны. Иди.
Я пошла. Мы ели молча — Маша умела молчать правильно, не давя, не ожидая. За это я её и любила.
— Маш, — сказала я, когда мы уже мыли тарелки. — Если бы тебе предложили сделку. Ты делаешь кое-что неприятное — но зато узнаёшь то, что хочешь знать уже много лет. Ты бы согласилась?
Маша подумала секунду.
— Смотря что неприятное.
— Встретиться с человеком, который тебя раздражает.
— Это ты про отца или про Черникова?
Я открыла рот.
Закрыла.
— Ложусь спать, — сказала я.
Маша засмеялась мне вслед.
Я закрыла дверь комнаты, легла на кровать и уставилась в потолок.
Послезавтра в три. «Тихая гавань», Лесная улица.
Я пойду. Это уже решено — где-то там, под всеми слоями злости и усталости и показного безразличия, я знала это с того момента, как нажала обратный вызов.
Но сначала — завтра — я скажу Черникову, что согласна на его сделку.
И не потому что я ему доверяю.
А потому что у него есть то, чего нет у меня. И потому что есть один секрет, который Игорь Соловьёв случайно выдал на той встрече — секрет, о котором Артём явно не сказал мне всей правды.
Черников что-то скрывал.
И я собиралась выяснить — что.
продолжение следует…