На открытии выставки Никиты Шелтунова услышала от одной искушенной посетительницы: «Какие светлые, яркие, жизнерадостные картины! Редко сегодня увидишь такого позитивного художника». Я бы добавила: работы мелодичные и сказочные. В интервью «Культуре 38» мы поговорили с Никитой о парадоксальной инверсии цвета, чем акварелист напоминает спортсмена и как творчество помогает заглянуть внутрь себя.
Екатерина САНЖИЕВА
Отец, учитель, друг
— Живописи вас учил ваш отец Александр Шелтунов. Расскажите, как это происходило? Как он вас мотивировал к занятиям?
— Александр Иванович вёл изостудию «Байкальский аквамарин», которая располагалась в его мастерской на Фридриха Энгельса. Посещали её дети из творческих семей. Я тоже там занимался. Отец так умел организовать творческий процесс, что ребят это захватывало, было очень интересно. Мы друг другу помогали, общались, что-то перенимали друг у друга.
Большую часть своей жизни отец посвятил акварельной технике «алла прима» (от итал. alla prima «в один присест» — разновидность техники акварельной живописи, позволяющая выполнить картину за один сеанс — Е.С.). На лист бумаги накладываются первые, волнительные брызги краски, и на белом листе рождается музыка, атмосфера. Это незабываемые ощущения. Но надо действовать быстро: художник должен закончить изображение до полного высыхания красок, иначе можно всё испортить. Нужно виртуозно управлять акварелью. Техника эта непредсказуемая и сложная. До сих пор стараюсь поддерживать «акварельную» форму. Если пропустишь даже несколько месяцев, навыки могут будут утеряны. Это почти как спорт.
— И вы уже в изостудии стали заниматься акварелью?
— Да, а позже стал ходить к отцу в мастерскую, помогать ему. Реставрировал мебель, очищал стёклышками старые стулья от краски, вытачивал разные столярные изделия. Позднее стал рисовать, садясь рядом с отцом. Профессиональной бумаги в то время не было в продаже, она выдавалась художникам. Я использовал листы, которые оставались. Мы вместе с папой ходили в магазины, покупали бумагу. До сих пор люблю выбирать разные её сорта. Это напоминает те прекрасные годы, когда мы вместе с отцом рисовали и я делал первые шаги в творчестве.
— Что вы тогда рисовали, были ли у вас уже любимые темы, жанры?
— В акварели важно уловить суть изображаемого, будь то цветы, городской пейзаж, вид Байкала. Отец прославился своими водными видами с лодками. И я тоже пытался писать в такой манере, поэтому увлёкся цветами и пейзажами. Наброски и рисунки карандашом или пером погрузили меня в мир пластики и объёма, где линия становилась контуром воображаемого мира. Позже добавился орнамент, красота женского тела вдохновляла на поиски рисования одной линией. Главной идеей творчества для меня стало движение — воды, воздуха, света. Движение — это и символ динамичного времени.
— Отец подсказывал вам, как лучше сделать, руководил творческим процессом?
— Он не ставил мне никаких рамок. Не был жёстким и требовательным, не говорил «делай так, а не иначе». Давал абсолютную свободу. Я постоянно находился рядом с ним и наблюдал за его работой, понимая, что и как делать. Пробовал, что-то получалось, что-то не очень. Отец был мне не только учителем, но и другом, который всегда мог дать совет. Он никогда не смотрел на меня свысока, порой даже учился у меня, например, гибкости, способности быстро адаптироваться к постоянно меняющейся действительности.
— Не сложно быть сыном художника, когда все поневоле сравнивают вашу творческую манеру с отцовской?
— У творческих семей есть одно преимущество — это передача знаний и секретов мастерства. Если бы я некоторые технические приёмы постигал самостоятельно, это заняло бы гораздо больше времени. Я получил от отца бесценный опыт. В свою очередь я ещё в детстве открыл несколько техник, которыми воспользовался и Александр Иванович. Шло взаимообогащение. И мне приятно, когда мою творческую манеру сравнивают с отцовской. Я ведь являюсь его продолжателем, его учеником. Почему должен обижаться или расстраиваться по этому поводу?
Праздничное настроение
— Ваши картины светлые, яркие, праздничные. Вы так видите нашу повседневность, это особенность вашего мировосприятия?
— Я давно задумался над этим вопросом. Наверное, это связано с воспоминаниями детства. Я уже тогда, благодаря отцу, выбрал путь, поэтому впитывал всё, присматривался к миру. А в детстве всё окружающее воспринимается сочным, ярким, немного волшебным. Само время кажется бесконечным, а мир — безграничным. И в своих картинах я передаю этот детский, незамутнённый печалью и тревогой взгляд на жизнь.
— Часть ваших работ посвящена старинному Иркутску с ещё неутраченными домами, кирхами и церквями.
— Это ностальгия по тому городу, который ушёл и продолжает уходить. Художники и архитекторы видят старый город в ретроспективе, как он выглядел изначально. В этом городе каждая ставенка, каждый наличник и забор были частью единой картины. Органично дополняют, оживляют городские пейзажи силуэты горожан, одетых по моде XIX века.
— Одна картина на вашей недавней выставке в Иркутском художественном музее — «Праздничное настроение» — особенно завораживает. Всё в ней словно движется: и снег, и люди, и небо. И дворик очень знакомый.
— Это деревянный дворик на пересечении улиц Свердлова и Каландаришвили. Работа пронизана предчувствием весны. Дворник не просто орудует метлой, а смешивает свет и тень, превращая снег в единую подвижную среду. Ямщик натягивает узду, сани трогаются, сзади их подталкивают двое ребятишек. Небо — тёплое, розовато-жёлтое, предвещающее оттепель. И две обнимающиеся фигуры молодых людей. Рядом — берёза, чья чёрно-белая кора становится здесь символом вечной игры света и тени. Всё — и тёплое свечение неба, и сюжетные линии, и сама динамичность работы — создаёт ощущение оттепели и обновления жизни.
— Искусствовед Тамара Драница назвала ваш стиль «светописью». Как бы вы сами охарактеризовали свою творческую манеру?
— В моих произведениях, как и у других художников, важное место отдаётся светотени. Это распределение светлых и тёмных участков на поверхности предмета. Светотень превращает двумерное изображение в трёхмерное пространство, помогает передать форму и объём объекта изображения. Освещение играет огромную роль. Если я пишу пейзаж, то при солнечном освещении тени будут фиолетовыми, а при оранжевом восходе — синими. Если же говорить о моём стиле, то не могу определить его однозначно. Там многое перемешано.
— От чего зависит выбор цветовой тональности работ?
— Бывают такие моменты, когда ты смотришь на свои работы и думаешь: «Почему цветовая гамма холодная?». А в другой период одна за другой появляются «тёплые» картины. Это зависит от настроения, времени года. Выбор палитры диктует и твоё душевное состояние. Кстати, считается, что звук, слово и цвет — это всё одна и та же информационная волна, только по-разному материализованные.
— Можно ли сказать, что и городские пейзажи окрашены вашим состоянием и настроением?
— Всё, что связано с живописью, идёт из души. Есть такое понятие «инверсия» — изменение цвета на противоположный. К примеру, когда проявляешь плёнку, на негативе все цвета вывернуты наизнанку. Инверсия — это примерно то же самое: тёмное становится светлым, а сам цвет меняется на противоположный по цветовому кругу. Например, розовый будет инверсией зелёного, чёрный — инверсией белого. Один из другого вытекает, один без другого не может существовать. Из этого и складывается цветовой объём картины. И когда я пишу город или цветы, то отталкиваюсь от своего ощущения цвета в данный момент.
— Каков сам творческий процесс создания картины?
— Это приходит откуда-то изнутри. Словно само полотно ведёт тебя, подсказывает, что и как написать. Картины живые. Живопись погружает тебя в некое информационное поле. Вначале в голове всплывает общее ощущение будущей работы: какие-то пятна, силуэты, колорит. Картина является как бы сама собой, словно она уже была — незримой — на холсте. А уже после этого ты включаешь аналитику: подсчитываешь количество окон у дома, проверяешь пропорции.
— А что нужно, чтобы возникло это ощущение — предчувствие будущей картины?
— Ты встаёшь к холсту и пока пишешь, появляется, прорезается это ощущение пятна, образа, ты окрыляешься самим процессом. Ты достигаешь какой-то наполненности, творческой кульминации. Работаешь взахлеб. И в этом состоянии писать картины просто.
— Но, наверное, не всегда бывают такие подъёмы? Приходится преодолевать неудовлетворённость, кризисы, зависания?
— В этом и есть искусство. Ты должен получать новые впечатления, новую информацию в сфере живописи, акварели. Когда постигаешь ту же цветовую инверсию, преломление цветов, тебя захлёстывает восторг. В восточной культуре многое построено на этом. Возьмём инь и ян: два противоположных начала — тёмное и светлое, которые в симбиозе образуют целое. Ты по-новому смотришь на мир и хочешь использовать эти открытия. Если постоянно просвещаться, самосовершенствоваться, можно познать весь мир, его законы, связи, смыслы.
Ходим в гости виртуально
— Когда пишете картину, думаете о том, понравится ли она зрителям?
— Восприятие искусства — вещь субъективная. Прежде всего стараюсь передать своё художественное видение. Работа должна понравиться в первую очередь мне. А если она состоялась, то понравится и зрителям. Как понять, что она состоялась? Рука тянется ещё что-то сделать, внести штрих, мазок, а картина не даёт, не впускает тебя. Надо суметь вовремя остановиться и ничего больше не улучшать, иначе есть риск переписать картину заново.
— Нужен ли современному художнику успех, применимо ли вообще понятие успешности к искусству?
— Оценочная шкала «автор первого, второго ряда», на мой взгляд, неприемлема в сфере творчества. Художника, музыканта, писателя нельзя оценивать в категориях «лучше-хуже», «сильнее-слабее». Это же не производственная сфера, где в советское время были передовики и отстающие. На оценку произведения искусства влияют самые разные моменты: возраст зрителя, его образование, культурный уровень, вкус, насмотренность, даже сиюминутное настроение. Нет, наверное, мастеров и работ, которые бы нравились всем без исключения.
— Надо ли художнику стремиться к тому, чтобы его работы покупались?
— Я с детства понял, что искусство — это постоянная работа. В каждой картине ты сам себе доказываешь, что чего-то стоишь как творец, как художник. Надо просто сделать хорошую картину. Возможно, кто-то захочет её приобрести. Никогда не разделяю: вот это на продажу, а это для себя.
— Насколько сегодня художники общаются друг с другом? Раньше художники ходили друг к другу в мастерские, открыто хвалили друг друга и критиковали.
— Сегодня мы живём более разобщенно. Но нам в помощь современные технологии. Теперь мы ходим в гости друг к другу виртуально, смотрим картины в интернете. Живое общение — только на выставках. А насчёт покритиковать: если ты художник, то понимаешь, что каждый твой коллега по цеху, особенно если его работа представлена на выставке, сделал всё по максимуму, до капли выжал из красок и холста. Конечно, у каждого мастера есть сильные и слабые стороны. Но смысл творчества в том, чтобы постоянно искать, меняться, расти. Если не в теме, то в колорите, в стиле.
— Про новое. У вас есть серия с птицами, написанными на золотом фоне. Расскажите, как они появились?
— Они появились во время пандемии. Все сидели по домам, и это ощущение неполноты жизни, несвободы вылилось в серию «Воздух». Птиц издревле связывали с божественной сущностью души, космическим началом, воплощением высших сил. В Коране, например, стрижи победили целую армию. Пернатые создания — это многогранный образ, глубокий символ. Птицы помогли мне преодолеть время изоляции, дали мне глоток воздуха и новый творческий импульс.
— Попытайтесь в нескольких словах дать определению творчеству? Для кого-то это страсть, хобби, эйфория…
— Для меня это жизнь. Постоянный поиск и анализ информации, взаимодействие с культурой определённых народов, историей. В конечном счёте, это способ заглянуть в себя, и излить этот симбиоз внутреннего и внешнего на холст.