В статье о художнике Гавриляченко я, пожалуй, ошибся с определением его идеала христианоподобным. Не получается этим идеалом объяснить другие его картины.
Вот, например, такую.
К ней очень подходят стихи Пушкина:
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
*
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
Но у Пушкина это поёт Председатель в «Пире во время чумы». И эта маленькая трагедия самая оптимистичная из всей серии. Тоже оптимистчной. А у Гавриляченко это такое же выражение пейзажа души, как и чернота по поводу смерти жены. – Ну что за смысл у жизни, если она вообще кончается смертью?
Я спросил интернет: «была ли жена и дети у художника Гавриляченко». Ответа нет. Наверно, не было. И это очень соответствует философскому ницшеанству художника. Идеал, в который он «убегает» из Этого плохого-преплохого (для крайнего индивидуалиста) мира – метафизическое иномирие.
Оно похоже на благое сверхбудущее на том свете христианства, но по модулю. Как равны в этом смысле |-1| и |+1|. Потому я и ошибся в первом подходе к нему.
Осознавая такой чёрный идеал художнику естественно брать для выражения себя казачьи мотивы. Казаки – русские ницшеанцы. Им всё нипочём.
Так же в масть писать себя-старика рядом со стройными юными девушками. Жизнь бессмысленна, если она кончается старостью и одним тем принципиальной отрезанностью от любви юных дев.
17 апреля 2026 г.