Ещё запомнился мне случай, уже после войны. Приехал в Бородихино к своей матери Герой Советского Союза Васильев Василий. То ли Иванович он был, то ли Васильевич — теперь уж и не припомню, столько лет минуло. Приехал не один, а с молодой женой и сынишкой лет трёх-четырёх. Мальчонка тот, говорили, был не его родной по крови, а от первого брака жены, но держался он с ним ласково, как с родным.
И сама жена эта была, судачили в деревне, из семьи военных — статью, видать, взяла, не нашей деревенской породы. Оделась по-городскому, платье с иголочки, туфли на каблучке, и смотрела на всё вокруг с лёгким, снисходительным любопытством, как смотрят на музейную диковину. А Васильев-то сам, даром что Герой и вся грудь в орденах, держался просто — видно, что свой, деревенский, от земли оторвался, да корней не забыл.
Мать его, старушка уже совсем ветхая, жила в Бородихино в той же избе, где и он когда-то рос, где бегал босоногим мальчишкой, где провожали его на фронт. И вот вернулся — живой, невредимый, в славе и чести. Вся деревня сбежалась глядеть на героя-земляка, и стар и млад толпились у плетня, перешёптывались, показывали пальцами. А он стоял на крыльце материнской избы, обнимал её, сгорбленную, седую, и в глазах у него блестели слёзы.
Потом рассказывали, что женился он, взял женщину с ребёнком, и никого это не смущало — война многих сиротами сделала, иных и вдовцами, и сходились люди не по расчёту, а по сердцу, чтобы вместе беду перемогать. А жена та, из военных, видать, тоже хлебнула лиха, коли за простого деревенского парня пошла, пусть и с золотой звездой на груди.
Погостили они недолго и уехали обратно в свою городскую жизнь. А в деревне ещё долго вспоминали, как Василий Васильев, Герой Советского Союза, свойский парень, приезжал мать проведать. И было в том какое-то особое утешение для всех нас: значит, не забывают люди своих корней, значит, и в большом мире помнят, откуда вышли.
А мать этого самого Героя, Васильева Василия, звали Марией Ивановной. И судьба у неё была — не приведи Господь. Происходила она из семьи когда-то крепкой, зажиточной, по-деревенски богатой. Росла девочкой избалованной, белоручкой: ни к печи её не приучали, ни к огороду, ни к скотине — всё работники да батраки делали. И характером была, видать, ленива, нерасторопна. А тут грянула коллективизация, запахло раскулачиванием. Родители её, спасая дочь от верной ссылки, в спешке выдали её замуж за своего же батрака — за человека хоть и бедного, но «чистого» по новой власти. Так Мария Ивановна из богатых невест в одночасье стала женой вчерашнего работника.
Но и этот брак не принёс ей счастья. Муж, видно, не выдержал ни новой жизни, ни капризной, к труду не приученной жены. Когда началась коллективизация всерьёз, он оставил её с маленьким сыном Василием на руках в деревне, а сам подался в Москву — искать лучшей доли. И там, в столице, устроился, обжился, женился вторично. И что удивительно — первого сына от второй жены тоже назвал Василием. Тот, городской Василий, был года на три моложе нашего, деревенского.
А наш Василий так и рос с матерью в Бородихино. Жили они бедно, можно сказать, нищенствовали. Мария Ивановна ни шить, ни стряпать толком не умела, хозяйство вела из рук вон плохо. Мальчонка, бывало, и по миру ходил — кусок хлеба просил. Потом, как подрос, пошёл работать в колхоз, спину гнул наравне со взрослыми. Отец из Москвы, говорят, и помогал иногда — то денег пришлёт, то посылку какую. Да только всё это прахом шло, утекало сквозь пальцы в руках неприспособленной, ленивой Марии Ивановны. Так и выживали: сын в поле, мать на печи.
И глядя на всё это, диву даёшься: из какого же теста был замешен тот деревенский парнишка Вася, что, пройдя через голод, нищету, материнскую беспомощность и отцовское равнодушие, вырос в Героя Советского Союза? Видно, не в богатстве дело, не в сытости и даже не в родительской науке, а в чём-то ином, что закладывается в человека от рождения. Или, может, сама нужда выковала в нём тот несгибаемый стержень, что на фронте спас не только его самого, но и многих других. Вот ведь как бывает: из самого горького корня — самый сладкий плод.
А когда грянула война, нашего деревенского Василия призвали в армию едва ли не в первые дни. И там, на фронте, парень, выросший в нищете и ходивший по миру, проявил такое мужество, такую отчаянную храбрость, что удостоился высшей награды — Золотой Звезды Героя Советского Союза. Сама земля Бородихино, выходит, такого богатыря взрастила.
После Победы его, уже в немалом воинском звании, направили служить в Москву. Там он и осел, женился, зажил столичной жизнью. И там же, в Москве, судьба свела его с младшим братом — тоже Василием Васильевым, тоже военным, но чином повыше. Должно быть, не раз выходила путаница с бумагами да документами у двух полных тёзок. Познакомились братья ближе, а через них и отец объявился. Так и сошлись две ветви одной, когда-то расколотой семьи — уже не в бедной избе, а в московских кабинетах да квартирах.
И задумал тогда наш деревенский Василий дело благое: решил забрать мать, Марию Ивановну, из Бородихино к себе, в Москву. Пусть, думал, поживёт в тепле, в сытости, отдохнёт от вековечной нужды. Жена его, женщина, видать, добрая и сердобольная, заходила как-то к моей матушке и всё сокрушалась, жалела будущую свекровь: «Как же она там, бедная, одна в деревне? Заберём, будет с нами, в холе и покое».
Забрали. Да только недолго длилось то столичное счастье. Мария Ивановна, попав в городскую квартиру, быстро освоилась и принялась устанавливать свои порядки — те самые, барские, из далёкого, ещё дораскулачного детства. И характерец её, избалованный и ленивый, никуда не делся. То ли невестке перечить стала, то ли сыну указывать, как жить, то ли просто не смогла ужиться в чужих стенах со своим неуёмным нравом. Промучились с ней недолго и отвезли обратно в Бородихино, в ту же самую избу, откуда с надеждой забирали.
Только теперь жизнь её переменилась. Сын и сноха деньги высылали исправно, и немалые. Мария Ивановна, впервые за долгие годы не зная нужды, покупала всё, что душа пожелает, не считая копеек. Хозяйства, однако, по-прежнему не вела — ни коровы, ни овец, даже кур не держала. Зачем? Всё можно купить. А если какая работа по дому или во дворе требовалась, нанимала людей — кто дров наколет, кто воды принесёт, кто огород вскопает. Так и жила барыней на деревенский лад, на полном сыновнем обеспечении.
Вот только сами сын со снохой в деревню больше не приезжали. Видно, обида или усталость от материнских чудачеств оказались сильнее сыновней любви. Высылали деньги — и ладно. А Мария Ивановна так и доживала свой век в Бородихино, одна, среди нанятых помощников, с деньгами, но без родного плеча. И кто знает, что она думала долгими зимними вечерами, глядя на огонь в печи: может, вспоминала, как маленький Вася ходил с протянутой рукой, пока она сидела сложа руки. А может, и не вспоминала — такова уж была порода. Вот ведь как судьба поворачивает: сын из грязи да в князи, а мать — из князей да обратно в грязь, только теперь с московскими деньгами в узелке. И никому от того не легче.
А в тот самый приезд, когда Василий Васильев впервые после войны навестил родное Бородихино, устроили в деревне большое застолье. Колхоз, как водится, расщедрился чем мог: выделил и мяса, и муки для пирогов, и даже бочонок браги откуда-то добыли. Из района тоже подмогли — всё-таки свой Герой, гордость всей округи. Начальства понаехало видимо-невидимо: из сельсовета, из райкома, военком с портупеей. Столы сколотили длинные, накрыли их прямо под открытым небом, на лужайке у правления. И созвали всех колхозников от мала до велика — иди, гуляй, чествуй земляка.
Матушка моя потом рассказывала: весело было. Песни играли, гармошка надрывалась, бабы плясали, ребятня меж столов шныряла, таская украдкой пряники да леденцы. Многие «держали речь» — выступали, говорили слова торжественные, благодарили Василия за геройство, за то, что прославил родную деревню. А он сидел во главе стола, при всех орденах и Золотой Звезде, смущённый таким вниманием, и только кивал да улыбался.
И вот поднялся со своего места Тихон Иванович, старик уже ветхий, но ещё крепкий, из тех, кто всю жизнь в колхозе от звонка до звонка. Был он мужик простой, бесхитростный, что на уме, то и на языке. Говорил он медленно, с расстановкой, иной раз и невпопад, потому как от долгой деревенской жизни отвык речи складывать. Все за столом притихли, ждали, что скажет старожил. А он, глядя прямо на Василия, да и ляпни: «А помнишь, Васька, как ты с чулком-то по миру ходил? Бывало, зайдёшь к нам, я тебе краюху хлеба подам, а ты кланяешься, словно большой…»
За столом повисла такая тишина, что слышно было, как муха бьётся о край бочонка. Кто-то охнул, кто-то поперхнулся. Василий побагровел, но сдержался, только рукой махнул и тихо, но твёрдо сказал: «Оставьте, дядя Тихон, вспоминать такое… Было — и быльём поросло».
На Тихона Ивановича тут же со всех сторон зашукали, замахали руками, разговор поспешно повернули на другое — мол, какая нынче погода знатная да какой урожай обещается. Старика усадили, сунули ему в руки кружку с брагой, чтоб молчал. Он, кажется, так и не понял, чего такого сказал — в его-то глазах побираться в голодный год зазорным не было, вся деревня так жила. А вот Василию, уже облитому славой и почётом, напоминание о детском унижении было что нож острый.
И ведь правда: легко ли, когда ты уже Герой, когда грудь в крестах, а перед всем честным народом вдруг вытаскивают из памяти тебя самого — босоногого, в заплатанной рубашонке, с чулком в руке, просящего кусок хлеба? В этом и была разница между Тихоном Ивановичем и Василием: один остался в том мире, где голод не стыд, а общая беда, другой — шагнул в мир, где о прошлом нищеты лучше молчать. Так и сидели они за одним столом, разделённые не годами, а целой жизнью.
А мне из тех лет врезался в память один случай, казалось бы, пустячный, а вот не отпускает до сих пор. Ранним утром, ещё роса на траве не обсохла, матушка суёт мне в руки крынку парного молока да узелок с пятком яиц: «Ступай, отнеси к Марии Ивановне. Да смотри, не разбей». Я, босая, по холодку, бегу через всю деревню к знакомой избе, что стояла на отшибе. Крылечко у неё было высокое, с резными балясинами — ещё от прежней, дораскулачной жизни осталось.
Вхожу в горницу, а там Мария Ивановна, уже прибранная, в чистом платке, сидит за столом, чай пьёт. Увидела меня, приняла гостинцы, а сама идёт к поставцу, достаёт оттуда целый круг сыра — большущий, жёлтый, с красно-оранжевой, будто закат, коркой. И широким, щедрым движением отрезает от того круга такой ломоть, что мне, девчонке, впору двумя руками держать. «На, — говорит, — домой неси, матери передай».
Иду я обратно, прижимаю к груди этот пахучий клад, а от него такой дух идёт — густой, пряный, с лёгкой остринкой, — что голова кругом. И запах тот, сырный, терпкий, чуть сладковатый, впитался в меня, кажется, на всю жизнь. С тех пор, где бы я ни была, едва уловлю нечто похожее — и сразу вижу ту горницу, поставцы с посудой, Марию Ивановну в белом платке и себя, босоногую, счастливую от нежданного богатства. И думаю: вот ведь как — сыр тот давно съеден, а память о нём жива, словно засушенный меж страниц цветок.
Потом, спустя какое-то время, Мария Ивановна отдала моей матушке кусок добротной материи — на косынку для старшей сестры моей, Натальи. Ткань была нарядная, по тёмному полю разбросаны разноцветные кружочки, словно конфетти. Косынку ту Наталья долго носила, берегла, а когда износилась, матушка сохранила лоскуток — так и лежал у нас в сундуке, как память о нечаянной щедрости. Я его и теперь вижу, стоит закрыть глаза: кружочки красные, синие, жёлтые, будто осколки детского калейдоскопа.
А соседской девушке Полине, той, что с матерью своей во время войны много помогали Марии Ивановне — то дров наколют, то воды принесут, то огород вскопают, — и вовсе отрезала целый отрез на платье. Умела она быть благодарной, Мария Ивановна, даром что характер имела не сахар. И может, в том и была её правда: отгородившись от всего мира сыновним денежным довольствием, она всё же помнила, кто её в лихую годину не бросил, кто руку помощи протянул, когда сын ещё только звёзды на погонах считал. А добро, оно, как известно, и в сырной корке, и в ситцевом лоскуте себя проявить может. Главное — не забывать.