– Опять смесь покупаешь? Деньги девать некуда?
Раиса Степановна стояла в дверях кухни с моей банкой в руках. Тимур кричал у меня на руках уже двадцать минут. Молока не было. Ни капли. Грудь как камень, а толку ноль.
– Раиса Степановна, отдайте, пожалуйста.
– Тысяча четыреста за банку. Я троих своих грудью кормила, и ничего, выросли.
Я молча забрала банку. Прошла мимо. На кухне у плиты стояла Соня, тянулась к чайнику. Я успела подхватить дочь одной рукой, не выпуская сына. Шов потянуло. Внутри что-то кольнуло.
Одиннадцатый день она у нас.
Артём ушёл на работу в семь. Я не спала с трёх. Тимуру четырнадцать дней. Соне три года, и она ревнует. Свекровь приехала в день нашей выписки из роддома – «чтобы помочь, родная».
Помощь выглядела так: к обеду она звонила сестре по громкой связи и обсуждала, как я неправильно пеленаю.
Я налила кипятка в бутылочку. Поставила охлаждаться под струю холодной воды. Тимур орал. Соня тянула меня за халат:
– Мама, кашу.
– Сейчас, маленькая.
– Кашу-у-у!
– Раиса Степановна, не могли бы вы Сонечке хлопья насыпать? Молоко в холодильнике, нижняя полка.
Свекровь подняла бровь. Положила телефон экраном вниз. Не двинулась.
– Хлопья? Ребёнку? На завтрак?
– Я потом нормально приготовлю. Сейчас просто перекусить.
– Лида. Ты целый день дома сидишь. Палец о палец не ударишь. И не можешь ребёнку нормальной еды дать. Я в твоём возрасте на двух работах работала. И борщ свежий был каждый день.
Бутылочка в моих руках задрожала. Тимур уже хрипел от крика. Соня заплакала, уткнулась мне в халат.
– Раиса Степановна. Я родила две недели назад.
– Я через три дня после родов корову доила. И ничего, жива.
– У нас нет коровы.
– А жаль. Молоко бы своё было. А не вот эта твоя порошковая отрава за тысячу четыреста.
Я молча развела смесь. Отнесла Тимура в комнату, села кормить. Через стенку слышно было, как Соня одна на кухне открывает холодильник. Скрипнула дверца. Что-то упало. Соня заплакала.
Раиса Степановна не встала.
***
К обеду пришла соседка Вера. Снизу. Принесла кастрюлю борща – «сама варила, всё равно много». Вера на двенадцатом этаже одна растит двух пацанов. Знает, как оно бывает.
Поставила кастрюлю. Посмотрела на меня. На моё лицо. На круги под глазами.
– Лид. У тебя всё нормально?
Я открыла рот. Закрыла. Из спальни доносился голос Раисы Степановны. По громкой связи. Сестре Галине.
– Вообще не справляется. Дитё орёт сутками. Артёмка у меня постоянно спал, а эта даже уложить не может!
Вера услышала. Замерла у порога. Тихо спросила:
– Это кто?
– Свекровь. Гостит.
– Давно?
– Полторы недели.
Вера поджала губы.
– Лид. Если что – стучи в батарею. Я поднимусь.
Она ушла. Я стояла с кастрюлей борща. И первый раз за эти дни почувствовала, что я не сошла с ума.
В спальне продолжался разговор.
– Артёмке надо нормальную жену. А не вот это всё.
Я закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Открыла. Понесла борщ на кухню.
Вечером пришёл Артём. Усталый. Сел за стол. Раиса Степановна тут же села рядом, налила ему борща, который принесла Вера. Подвинула хлеб. Положила ложку.
– Сынок. Поешь. Лида сегодня даже супа не сварила.
Артём посмотрел на меня. Я стояла с Тимуром на руках. Ждала, что он скажет.
Он сказал:
– Мам, не лезь, пожалуйста.
Я выдохнула.
– Лид, и ты не накручивай. Мама помочь приехала.
Выдох застрял. Я хотела сказать, что борщ принесла Вера. Что я сегодня кормила Тимура восемь раз и каждый раз стоял рёв на полтора часа. Что у меня ещё швы не зажили. Что я хочу спать.
Я не сказала ничего. Унесла Тимура в спальню. Закрыла дверь.
Через тонкую стенку услышала:
– Сынок. Ты только не обижайся. Но она какая-то нервная стала. Может, к врачу её сводить?
– Мам.
– Я просто беспокоюсь. За детей.
***
Вечером не помню, как заснула. Помню, что Тимур заплакал в три. Я встала. Покормила. Снова легла. В пять он опять заплакал. Артём спал, отвернувшись к стене.
Я не спала больше двух часов подряд за две недели.
Утром в зеркале на меня смотрело чужое лицо. Жёлтое. С трещинами на губах.
В тот день мне надо было везти Тимура в поликлинику – плановый осмотр в две недели. Раиса Степановна узнала, что я еду, и решила: едем вместе.
– Я с тобой. Прослежу, чтобы врачу всё правильно сказала.
Я не спорила. Сил не было.
В очереди под кабинетом она во весь голос рассказывала чужой женщине, что невестка у неё «из тех, что не справляются». Женщина кивала и косилась на меня.
В кабинете врач, молодая, лет тридцати, спросила:
– Кормление какое?
– Смешанное. Молока мало.
– Хорошо. Сколько смеси за раз?
– По девяносто.
Раиса Степановна влезла:
– Доктор, а можно её на грудное вернуть? А то деньги тратим.
Врач подняла глаза. Посмотрела на свекровь. Потом на меня. Долго.
– Мама ребёнка – вы или она?
Раиса Степановна задохнулась.
– Я бабушка!
– Тогда подождите в коридоре, пожалуйста. Мне нужно поговорить с матерью.
Свекровь вышла. Хлопнула дверью.
Врач обернулась ко мне.
– Лидия. Вы на грани. Я это вижу. Дома кто помогает?
Я посмотрела на дверь. На дверь, за которой стояла Раиса Степановна.
– Никто.
Врач кивнула. Записала что-то в карту. Дала листок с телефоном.
– Бесплатная горячая линия для мам. Позвоните. И ещё – вам нужен покой. Любой ценой. Иначе и вам плохо будет, и ребёнку.
Я кивнула. Положила листок в карман.
В такси Раиса Степановна молчала. Минут десять. Потом не выдержала:
– О чём она с тобой говорила?
– О кормлении.
– И всё?
– И всё.
***
Я не мылась четыре дня. Просто не было минуты. Свекровь сидела с Соней только тогда, когда хотела. Хотела она редко. Чаще она сидела на диване и смотрела передачи на планшете – на полной громкости.
Артём пришёл с работы в семь.
– Артём. Я в душ. Десять минут. Подержи Тимура.
Он поморщился.
– Лид. Я с работы. Дай посидеть.
– Я четыре дня не мылась.
– Ну так попроси маму.
Раиса Степановна услышала. Вышла из спальни.
– А что такое?
– Лидия в душ собирается. Опять.
«Опять». Как будто я в спа езжу через день.
– Сынок, ну ты что. Вы устали оба. Я с детьми посижу.
Я отдала Тимура свекрови. Подхватила полотенце. Дошла до ванной. Закрыла дверь.
Села на бортик ванны. И первый раз за две недели заплакала. Тихо. Чтобы никто не слышал.
Включила воду. Встала под душ. Горячо. Хорошо. Я насчитала про себя до ста. До двухсот. До трёхсот.
И тут за дверью раздался крик Раисы Степановны:
– Лида! Лида! Выходи немедленно!
Я схватила полотенце. Выскочила мокрая, с шампунем в волосах.
Тимур орал. У свекрови на руках. Артём стоял рядом, уже в куртке.
– Что случилось?
– Что случилось! Что случилось! – Раиса Степановна тыкала в меня пальцем. – Ты ребёнка бросила! Он орёт! А ты под душем прохлаждаешься! Мать называется!
– Я семь минут была.
– Семь минут! Вот он и кричал семь минут! Голодный!
– Я его покормила перед душем.
– А он кричит! Значит, опять голодный! Значит, у тебя молока нет толком! Значит, ты его не кормишь как надо!
Артём молчал. Смотрел в пол.
– Артём, – сказала я.
Он поднял глаза. Посмотрел не на меня. На мать.
– Лид, может, правда –
– Что правда? – мой голос сорвался.
– Ну, может, как-то – по-другому надо.
Я стояла мокрая. С полотенцем. С пеной шампуня, стекающей по шее. Двадцать девять лет. Двое детей. Семь лет брака. И вот так.
Раиса Степановна прижимала Тимура к себе. Укоризненно покачивала головой.
– Бедный мальчик. Бедная Сонечка. Что ж это за мать такая.
Я почувствовала внутри себя будто электрический разряд
***
– Раиса Степановна.
Я говорила ровно. Очень ровно.
– Дайте мне сына.
– Я успокою.
– Дайте. Мне. Сына.
Что-то в моём голосе её остановило. Она протянула Тимура. Я взяла. Он сразу затих, уткнулся в моё мокрое плечо.
– Соня, – позвала я. – Иди ко мне, маленькая.
Соня прибежала, обняла меня за ногу.
Я повернулась к свекрови.
– Соберите вещи. Сегодня. Сейчас.
Она моргнула.
– Что?
– Вы уезжаете. Сегодня. Сейчас.
– Артём! – она развернулась к сыну. – Ты слышишь, что она говорит?!
Артём посмотрел на меня.
– Лид. Ты что. Это перебор.
– Перебор – это одиннадцать дней унижения родильницы. Вот это перебор.
– Мама помогает.
– Мама не помогает. Мама комментирует. Это разные вещи.
Свекровь схватилась за сердце.
– Я к ней со всей душой!
– Раиса Степановна. У вас полчаса. Я вызову вам такси за наш счёт. Куда скажете.
– Артём!!!
Артём подошёл к матери. Обнял за плечи.
– Лид. Если мама уйдёт – я с ней.
Я посмотрела на него. На человека, за которым я была семь лет. С которым родила двоих.
– Хорошо.
Он ждал, что я скажу что-то ещё. Я не сказала.
Он помог матери собрать чемодан. Раиса Степановна нарочито гремела вешалками в шкафу так, чтобы было слышно во всей квартире. Артём сложил её платья. Достал с антресоли свою спортивную сумку. Бросил туда несколько рубашек, бритву, зарядку. Я смотрела молча.
Он остановился на пороге спальни. Оглянулся.
– Лид. Я серьёзно. Подумай.
– Подумала.
Через сорок минут они стояли у двери. Раиса Степановна вытирала сухие глаза. Артём держал её сумку и свою.
– Лид. Ты серьёзно?
– Артём. Ключи оставь.
Он замер. Чемодан Раисы Степановны качнулся в его руке.
– Что?
– Ключи. От квартиры. Оставь на полке.
– Лида, ты с ума сошла? Это моя квартира тоже.
– Оставь ключи. И мамины оставь – я знаю, что ты ей запасные дал.
Раиса Степановна вспыхнула.
– А я-то откуда твои ключи возьму?
– Из кармана пальто. Я видела, как вы их туда положили на третий день. Когда думали, что я в спальне.
Тишина.
Артём молча достал свою связку. Снял с кольца два ключа. Положил на полку.
Раиса Степановна, не глядя на меня, вынула из кармана пальто мои запасные. Швырнула рядом. Один отскочил, упал на пол. Никто не поднял.
– Это ещё не конец, – сказала свекровь.
– Конец, – сказала я.
Дверь закрылась.
Я стояла с Тимуром на руках. Соня держалась за мою ногу. Шампунь высох коркой на виске.
Я подошла к двери. Заперла на оба замка. И на цепочку.
***
Через час я постучала Вере в потолок шваброй. Вера пришла через три минуты.
Посмотрела на меня. На детей. Молча взяла Тимура. Молча отправила Соню в детскую с печеньем.
– Лид. Что нужно?
– Слесаря. Сегодня. Сменить оба замка.
Я предполагала, что у сестры Артёма есть дубликат. Вера достала телефон.
– Михалыч. Срочно. К подруге. Личная просьба.
Михалыч приехал в десятом часу вечера. Грузный, седой, флегматичный. Посмотрел на меня. На полотенце, всё ещё валявшееся на полу. На Тимура у Веры на руках. Ничего не спросил.
– Оба меняем?
– Оба.
– Чек давать?
– Давайте. Два экземпляра.
Он работал час сорок. Сверлил, прикручивал, проверял. Между делом сказал:
– Дочка моя в прошлом году так же. Сейчас в порядке. Дочке два годика.
Я промолчала.
За это время Вера накормила Соню супом. Уложила её. Покачала Тимура. Михалыч закончил, отдал мне по три ключа от каждого замка.
– Третий запасной. Спрячь, не у себя.
– Я возьму, – сказала Вера. – У меня в шкафу полежит.
В одиннадцать новые ключи лежали у меня в ладони.
Михалыч ушёл. Вера осталась. Сварила мне чай. Села напротив.
– Ты понимаешь, что начнётся?
– Понимаю.
– Артём придёт. Ломиться будет.
– Пусть.
– Полицию вызовет.
– Пусть. Я тут прописана. Дети тут прописаны. Квартира куплена в браке. Я имею право не пускать ночью человека, который оставил жену с младенцем.
Вера долго смотрела на меня.
– Лид. Ты знаешь, что половина соседей скажет, что ты сволочь?
– Знаю.
– А вторая половина?
– Не знаю. Надеюсь, не сволочь.
Вера усмехнулась. Обняла меня. Ушла.
Я закрыла дверь на новый замок. Звук был другой. Чужой ещё. Но мой.
Тимур спал. Соня спала. Я села на кухне. Налила себе остывший чай.
Телефон зазвонил в полночь. Артём.
Я не взяла.
В половине первого. Свекровь. Не взяла.
В час. Сестра свекрови, Галина. Не взяла.
В половине второго пришло сообщение от Артёма: «Открой. Я под дверью».
Я подошла к двери. Посмотрела в глазок. Он стоял. С сумкой. Один.
Я не открыла.
Он стучал минут двадцать. Тихо, чтобы детей не разбудить. Потом перестал.
Утром в почтовом ящике лежала записка: «Ты пожалеешь».
***
Прошло три недели.
Артём живёт у матери. На работе берёт сверхурочные – Раиса Степановна его пилит, что денег мало. Я знаю это от Галины, которая внезапно стала мне звонить и «всё рассказывать по-родственному». Галина свою сестру не любит. Никогда не любила.
В семейном чате меня называют «истеричкой» и «послеродовой психопаткой».
Я молчу. В чат не пишу. Из чата не выхожу – пусть видят, что я читаю.
Соня спросила один раз, где папа. Я сказала: «У бабушки». Она кивнула. Больше не спрашивала.
Тимуру месяц и три дня. Молоко так и не пришло толком. Я кормлю смесью. Мне всё равно.
Вера приходит через день. Иногда с борщом. Иногда просто посидеть.
Вчера я зашла в банковский кабинет. С общего счёта пропало восемьдесят тысяч. Артём снял неделю назад. Двумя переводами.
Я скачала выписку. Сохранила в трёх местах. Поехала к юристу – Вера дала контакт.
Юрист молодая, сама с грудничком в коляске рядом со столом. Коляска тихонько покачивалась, пока юрист листала бумаги. Посмотрела документы. Посмотрела на меня. На Тимура в слинге.
– Лидия. У вас всё в порядке. Подаём на алименты. Сегодня же. Заодно зафиксируем расходование совместных средств без согласия второго супруга. На случай развода – пригодится.
– Развода?
– Лидия. Вы пришли ко мне. Это уже о чём-то да говорит.
Я подала заявление. И на алименты, и на запрос о движениях по счетам.
Артём узнал к вечеру. Ему пришло уведомление через приложение. Прислал сообщение: «Ты до чего нас довела».
Нас.
Я ответила одним словом: «Себя».
И заблокировала. Сначала в мессенджере. Потом в телефоне. Потом во всех соцсетях.
Вера зашла в тот же вечер. В руках бутылка вина и упаковка шоколада.
– Ты кормишь сейчас?
– Молока нет.
– Тогда пошли.
Мы выпили по бокалу на её кухне – она забрала нас к себе, дети спали у неё в гостиной на диване. Первый раз за месяц я сидела не в своей квартире. Без свекрови. Без мужа. Без чувства, что меня сейчас будут оценивать.
Вера подняла бокал.
– За замки.
– За замки.
***
Сегодня утром в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок. Раиса Степановна. Одна. В руках пакет – видно, что-то печёное.
Я открыла. На цепочке.
– Лидочка. Я подумала. Может, я погорячилась. Давай поговорим.
Я смотрела на её лицо через узкую щель. На улыбку. На пакет с пирожками.
– Раиса Степановна. У меня к вам один вопрос.
– Какой, родная?
– Артём знает, что вы пришли?
Она запнулась.
– Ну – он – он переживает.
– Артём не знает. Артём в командировке до пятницы. Мне Галина утром написала. Вы пришли сами. С пирожками. После того, как ваш сын снял с нашего общего счёта восемьдесят тысяч и отдал вам.
Лицо у неё поплыло.
– Лида. Это не то, что ты думаешь.
– Это ровно то, что я думаю. Идите домой, Раиса Степановна. К себе. У вас есть своя квартира. Вы не одиноки. У вас трое детей и пятеро внуков. Идите.
Я закрыла дверь. На оба замка.
Подошла к Тимуру. Он спал в кроватке, посапывал. Соня сидела на полу, кормила куклу из пустой бутылочки.
– Мама, – сказала Соня. – А мы теперь сами?
– Сами, маленькая.
– А это хорошо или плохо?
Я подумала. Долго. Соня терпеливо ждала, держа куклу за ногу.
– Это по-разному. Но нам с тобой – хорошо.
– А папа?
– Папа выбрал бабушку. Это его выбор.
Соня кивнула. Серьёзно. Как взрослая. Положила куклу в коробку из-под обуви, накрыла платком.
– Спи, – сказала Соня кукле. – Я тут.
Я стояла и смотрела на своих детей. Двадцать девять лет. Двое. И я одна.
Может стоило тогда ещё немного потерпеть?