– За моего сыночка! За Виталика! С его рождения я и поняла, что такое настоящее счастье материнства!
Бокал с шампанским дрогнул у меня в руке. Вино плеснуло на скатерть, тёмное пятно расползлось рядом с тарелкой. Никто не заметил. Все смотрели на маму, все улыбались, все чокались.
Мне сорок семь. Виталию сорок. Эту фразу я слышу с восьми лет.
День рождения был в её квартире, в той самой, где я выросла. Семьдесят один год – мама собрала весь двор. Раиса Аркадьевна, соседка снизу. Подруги по бывшей работе. Виталий с какой-то новой женщиной, имя которой я не запомнила. Сам он сидел во главе стола, как именинник, не как гость.
Я поставила бокал. Встала. Прошла в коридор за курткой.
– Лара, ты куда? – мать вышла следом, даже не понизив голос. – Опять обиделась? У тебя вечно лицо кислое. Сядь.
– Я устала.
– Устала она. Вот я тебя растила одна, на двух работах. А у тебя в твои годы ни мужа, ни ребёнка? От чего ты устала? Сядь, я сказала.
Я надела куртку. В прихожей пахло её духами – тяжёлыми, сладкими, как засахарившееся варенье. Этот запах я помнила всю жизнь.
– Я пойду.
– Иди-иди. Виталик хоть праздник со мной проведёт. От него хоть толк есть.
Я вышла на лестничную клетку. Закрыла за собой дверь. Постояла.
В квартире за дверью раздался смех. Громкий, мамин. И голос Раисы Аркадьевны: «Ой, Зоя, какая ты молодец, какого сына вырастила».
Я спустилась на свой этаж. У меня квартира двумя пролётами ниже – однокомнатная, своя, после развода покупала. На площадке курила Инга, соседка.
– Что, опять? – спросила она, не поворачиваясь.
– Опять.
– Лар, ну сколько можно. Сколько лет ты этим живёшь.
– Я знаю.
Инга затушила сигарету о банку из-под кофе. Посмотрела на меня внимательно.
– Опять под мать перекрасилась?
Я провела рукой по голове. Тёмно-русый, ровный, скучный. Месяц назад я хотела медный. Приехала из салона рыжая, как осенний лист, счастливая. Поднялась к матери покрасоваться – она открыла дверь, посмотрела и сказала: «Ты с ума сошла, в твоём возрасте – как девка. Иди перекрашивайся». Я перекрасилась. Через неделю опять пошла – попробовала пепельный. Мать сказала: «Старуха». Перекрасилась обратно в тёмно-русый. Дважды за месяц.
– Угадала, – сказала я.
– Лар, ты взрослая женщина.
– Я знаю, Инга. Я знаю.
– Знаешь – а делаешь как мамкой сказано.
Инга повертела вторую сигарету в пальцах, не закурила.
– Я тебе одно скажу. Я её сорок лет знаю, твою мать. Когда ты еще мелкой была, она про тебя на лавочке всё рассказывала. Что неуклюжая. Что в школе средне училась. Что характер тяжёлый. А про Виталика – только хорошее. И знаешь что? Виталик у неё тогда уже двойки таскал. А ты круглая отличница была.
– Зачем ты мне это сейчас говоришь?
– Потому что ты эту картину про себя у неё изо рта взяла. И носишь. Всю жизнь носишь. Свою картину придумай.
В квартире наверху что-то упало. Кто-то засмеялся. Я открыла свою дверь и зашла к себе.
Телефон зазвонил в час ночи. Мать.
– Ты опозорила меня перед людьми. Раиса спросила, куда ты делась. Что я ей сказала? Что у моей дочери, видимо, голова болит, у неё всегда что-то болит, когда надо порадоваться за брата.
– Мам, час ночи.
– А мне всё равно, который час. Ты мне сегодня вечер испортила. Ты понимаешь, что я всю жизнь жила ради вас двоих? А от тебя – одно недовольное лицо.
Она положила трубку.
До утра я не спала.
***
На следующий день я поехала к Инге в её цветочный магазин. Не домой к ней, не в кафе – в магазин, между орхидеями и кашпо, где пахло мокрой землёй.
– Я хочу продать долю, – сказала я.
Инга подняла голову от ведра с тюльпанами.
– Какую долю?
– У меня треть в маминой квартире. Бабушка по завещанию оставила свою долю мне одной – Виталика она не любила, всё детство с ним ругалась. Мама про эту бумагу говорит «твоя бумажка». А это треть трёшки в центре.
– И ты хочешь продать?
– Хочу. И сначала узнать, сколько она стоит.
Инга вытерла руки о фартук.
– Иди к Артёму. Помнишь, через подъезд от нас? Риелтор, порядочный, не обманет.
К Артёму я пошла во вторник. Офис у него был маленький, в полуподвале, две комнаты, секретарша варила кофе на электроплитке. Он усадил меня, выслушал, не перебивая.
– Сложно, – сказал он. – Доля в квартире, где живут другие собственники. Мать, брат?
– Мать. Брат прописан, не собственник.
– Без согласия матери продать можно. По закону. Но мать должна получить уведомление о преимущественном праве выкупа. Месяц на ответ. Если откажется – продаём третьему лицу.
– Сколько?
Артём посчитал на калькуляторе.
– За долю в такой квартире, в этом районе – два миллиона двести, два пятьсот. Покупателей мало, доли никто не любит. Но я найду.
Я подумала о Виталии. Мать пять лет назад взяла кредит, чтобы он открыл автосервис. Сервис прогорел через девять месяцев. Кредит мать выплачивала из пенсии. Потом была вторая попытка – какая-то логистика. Тоже прогорела. Потом мама продала дачу – тоже Виталику, на «начало бизнеса». Бизнеса я не видела. Видела новый телефон Виталика, видела его поездку в Турцию.
Два миллиона триста – ровно столько, сколько мать вложила в Виталия за эти годы.
– Подумайте, – сказал Артём. – Дело не быстрое.
– Я уже подумала. Оформляйте уведомление.
Артём посмотрел на меня внимательно. У него были спокойные глаза человека, который видел сотни таких сделок.
– Лариса, я обязан спросить. Это решение взвешенное? Доли в семье – это всегда долгая история. Суды, обиды, разрыв. У вас будет разрыв с матерью.
– У меня уже разрыв с матерью. Давно.
– Тогда оформляем.
Я вышла на улицу. Шёл мокрый снег, лип к щекам. Я постояла у входа в его полуподвал, посмотрела вверх – на свои окна, на окна матери двумя пролётами выше. У матери горел свет. У меня темно.
Я набрала Инге.
– Я подала на продажу доли.
Инга помолчала.
– Лар. Ты понимаешь, что обратно не отыграешь?
– Понимаю.
– Тогда молодец.
***
Через три дня ко мне спустился Виталий. Без звонка, с пакетом мандаринов – будто это что-то меняло. Он у матери жил последние два года, после второго развода, так что идти ему было всего два пролёта вниз.
– Лар, можно я посижу?
– Заходи.
Он сел на кухне, выложил мандарины на стол. Один начал чистить, кожура отлетала длинной спиралью.
– Соседи шепчутся, ты что-то с долей затеяла.
– Затеяла.
– Лар, ну зачем. Подпиши отказ от продажи. Я тебя по-родственному прошу.
– А с какого перепуга ты вдруг по-родственному заговорил?
Виталий замялся.
– Лар. Ты понимаешь, что если ты долю чужому продашь – мать с ума сойдёт. И квартиру в итоге кому отпишет? Не нам с тобой. Соседке какой-нибудь, в обиде. А это трёшка в центре.
– Так вот ты о чём.
– Я о нас обоих.
– Виталь. Ты пять лет берёшь у мамы деньги. Ни копейки не вернул.
– Я верну.
– Когда?
– Когда смогу.
– А я не смогу. Никогда.
Он положил мандарин. Посмотрел на меня. Я увидела в нём – впервые за много лет – не маминого любимца, а просто сорокалетнего мужика, который ничего в жизни не построил.
– Лар, ну подумай головой. Не себе – так хоть мне не вреди.
– А когда мама на дне рождения сказала, что счастье у неё только благодаря тебе – ты что-то ответил?
Молчание.
– А когда она меня спросила при тебе, кто меня в моём возрасте возьмёт – ты что-то сказал?
– Я не вмешиваюсь в ваши женские разговоры.
– Вот. И я в твои наследственные больше не вмешиваюсь.
Он встал. Мандарин остался на столе, недоеденный.
– Ты пожалеешь, Лар.
– Возможно. Но один раз в жизни – пожалею за то, что сделала, а не за то, что промолчала.
Дверь за ним закрылась.
Я съела его мандарин. Кислый.
Виталий донёс матери в тот же вечер – я слышала через потолок, как она кричала. К ночи она спустилась сама. Не звонила – просто колотила в дверь.
Я открыла.
Она ввалилась в прихожую, не разуваясь.
– Это что такое?
– Что – это?
– Виталик сказал, ты долю продавать собралась. Чужим людям. В моей квартире.
– В нашей квартире. У меня в ней треть.
Мать прошла на кухню, плюхнулась на табуретку.
– Ты с ума сошла. Ты одна. Тебе некуда деваться. Случись что – куда пойдёшь? Ко мне. А ты к нам чужих людей подсаживаешь. Они меня в моей квартире со свету сживут.
– Мам, у меня своя квартира двумя этажами ниже. Я к тебе не приду.
– А вдруг.
– Не вдруг.
– Лар, – сказала мать другим голосом, медовым, тем самым, который я ненавидела с детства. – Я тебя растила. Я тебе всё дала. Школа, институт, свадьба. Помнишь, какая свадьба у тебя была?
– Помню. Сергея ты не любила. Ты на свадьбе сидела с таким лицом, будто тебя силой пригнали.
– Я знала, что он тебе не пара. И оказалась права. Развелись же.
– Через двенадцать лет. Развелись через двенадцать лет, мам. После того как ты ему каждый месяц звонила и говорила, что я плохая жена.
– Не выдумывай.
– Не выдумываю.
Мать прищурилась.
– Лар. Откажись от продажи. И всё.
– Нет.
– Тогда ко мне больше не поднимайся. Никогда.
Я молча пошла к двери. Открыла ей. Она вышла, не обернувшись.
***
Через неделю риелтор отправил матери заказное – уведомление о преимущественном праве выкупа. По закону у неё месяц на ответ.
Мать в тот же день в подъезде столкнулась со мной у почтовых ящиков. Конверт был у неё в руках.
– Это что? – она потрясла конвертом.
– Уведомление. От риелтора. Хочешь – выкупай мою долю сама. По рыночной цене. Месяц у тебя есть.
– У меня таких денег нет. И ты это знаешь.
– Знаю.
– Тогда что ты мне его шлёшь?
– Так положено по закону. Я тебе первой предлагаю. Не выкупишь – продам другому.
Она молча развернулась и пошла наверх.
***
Месяц мать не звонила. И не здоровалась, когда мы сталкивались в подъезде. Я выходила из своей квартиры – она проходила мимо, отвернувшись. Один раз я возвращалась с пакетами из магазина, она спускалась – прижалась к перилам и прошла мимо, как мимо стены.
Виталий звонил каждый день.
– Лар, ну ты подумай. Мама плачет. Она спать не может. Совсем себя извела.
– Виталь, она пять лет тыкала мне в лицо тем, что вкладывает и верит только в тебя. Сколько ты ей вернул?
– Я верну, я же говорил.
– Слышала уже.
Молчание.
– Лар, ну не будь сволочью. Ты – дочь.
– А ты – сын. Я помню.
Я положила трубку.
Через две недели после визита матери ко мне постучала Нина. Старая нянька, она нас с Виталиком в детстве иногда забирала из школы, когда мать работала. Ей сейчас семьдесят два, живёт через двор, я её лет десять не видела.
– Ларочка, – сказала она с порога. – Я к тебе по делу. Раиса Аркадьевна вчера на лавочке сидела, рассказывала про вас с матерью. Что вы воюете из-за квартиры. И я подумала – пора мне к тебе зайти. Давно пора.
Я пустила её. Поставила чайник.
Нина села на табуретку, не сняв пальто. Посмотрела на меня поверх очков.
– Ларочка. Я тебе одну вещь скажу. Я тридцать лет молчала. Боялась. А теперь вижу, как мать из тебя верёвки вьёт – и решилась.
– Что, Нин Сергеевна?
– Помнишь Игоря? Первого жениха твоего, который до Сергея был. В девяносто восьмом.
Я вздрогнула. Игоря я не вспоминала лет двадцать. Он мне сделал предложение, я согласилась, потом он перестал звонить и пропал. Я тогда думала, что не любил.
– Помню.
– Он не сам пропал, Ларочка. Ему мать твоя писала. Целый месяц писала. Я случайно увидела одно письмо – она забыла на столе, я зашла прибраться. Там было – «оставьте мою дочь в покое, у неё другие планы, она вас не любит, не приходите». И адрес родителей его в Челябинске – она не ему писала, а его родителям. Чтобы те на него надавили.
Я поставила чашку на блюдце. Внутри стало очень тихо.
– Зачем вы мне это сейчас говорите?
– Потому что если ты сейчас не выстоишь – она тебя растопчет.
Я не помню, как выпроводила её.
Подняться к матери и спросить? Бесполезно. Скажет – Нина выжила из ума, верить нельзя.
А тогда, в девяносто восьмом, я плакала три месяца. Думала – это я плохая, я виновата. Мать гладила меня по голове и говорила: «Ну вот, я же предупреждала. Не твой человек».
Я поднялась к себе. Достала с антресоли коробку – старую, обувную, перевязанную шпагатом. Я её не открывала лет двадцать. Внутри лежали письма Игоря. Три штуки – он мне писал из командировок в начале нашего знакомства. Я перечитала одно. Почерк ровный, без наклона. Он писал, что скучает.
Я положила письма обратно в коробку. Завязала шпагат.
***
Я позвонила Артёму на следующее утро.
– Месяц вышел?
– Завтра выйдет. Мать ответа не дала.
– Покупателя нашли?
– Покупатель есть. Я сам выкуплю, как вложение. У меня расчёт простой: куплю треть сейчас по дешёвке, подселюсь в комнату, и ваша мать через полгода истерик предложит мне оставшиеся две трети тоже выкупить. Ниже рынка. Я заплачу за вашу долю два миллиона четыреста. Сделку оформим послезавтра.
– Жёстко.
– Так на этом рынке и работают. Я с вами честен, Лариса. Ваша мать получит соседа. Соседа жёсткого. Если откажется продавать остальное – у неё начнется весёлая жизнь.
– Оформляйте.
Я положила трубку. Села на диван. Посмотрела в окно. Во дворе старуха выгуливала пуделя. Школьник пинал банку.
Через два дня я подписала договор у нотариуса. Артём перевёл деньги. Я стала собственницей двух миллионов четырёхсот тысяч рублей и больше не была собственницей трети маминой квартиры.
Я поднялась к матери в тот же вечер. С папкой документов под мышкой.
Дверь открыл Виталий. У матери были гости – Раиса Аркадьевна и ещё одна женщина, я её не знала. Сидели на кухне, пили чай.
– Здравствуйте, – сказала я с порога. – Мам, у меня к тебе дело.
– Какое ещё дело? Ты видишь – у меня люди.
– Дело быстрое.
Я положила папку на стол перед ней. Раиса Аркадьевна вытянула шею.
– Это копия договора. Я продала свою долю. Покупатель – Артём Викторович, риелтор, он живёт через подъезд. Он сам сюда вселится. Жить вы будете вдвоём с ним.
Мать посмотрела на бумаги. Потом на меня.
– Ты это сделала.
– Сделала.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю. Я продала долю, которую ты тридцать лет называла «бумажкой». Теперь у тебя в квартире будет жить чужой мужик. И ты с ним будешь договариваться, не я.
Виталий встал.
– Лара, отмени сделку. Сейчас же.
– Сделка уже прошла регистрацию.
– Я подам в суд.
– Подавай.
Раиса Аркадьевна тихо отодвинула чашку. Вторая женщина смотрела в стол.
Мать встала. Лицо у неё стало серым, как старая газета.
– Я тебя растила. Я тебе всё отдала. А ты подселяешь чужих людей в мою квартиру.
– Мам. За пять лет ты отдала Виталику два с лишним миллиона. Дача, кредит, бизнес. Всё ему. Я молчала. Я приходила к тебе на дни рождения и слушала, как ты говоришь, что счастье материнства – это только сын. Да и вообще, с детства слушала.
– Я мать. Я имею право говорить, что хочу.
– А я имею право продать свою бумажку.
Виталий шагнул ко мне.
– Ты сволочь, Лара.
– Я знаю, как ты теперь обо мне будешь говорить. Уже представляю.
Я повернулась к двери. И тут мать сказала – тихо, но я услышала, и Раиса услышала, и Виталик услышал:
– Ты ещё не знаешь, почему Игорь тогда не пришёл. Я тебе как-нибудь расскажу. Не сейчас. Когда совсем поседеешь – тогда поймёшь, кто кого переиграл.
Я обернулась.
– Расскажи сейчас.
– Не сейчас.
– Сейчас, мам. При Раисе. При Виталике. Сейчас.
Мать молчала.
Я посмотрела ей в глаза. Долго. Она не выдержала, отвернулась.
– Я знаю, мам. Я уже знаю. Нина рассказала.
Раиса Аркадьевна охнула.
Вторая женщина за столом тихо произнесла – «Зоя, что же это». Мать на неё не посмотрела.
Виталий стоял посреди кухни с открытым ртом. Я первый раз в жизни видела, чтобы он не нашёл слов.
Все всё знали.
Я закрыла за собой дверь. Мягко, без хлопка.
***
Прошло четыре месяца.
Мать не звонит. Артём вселился, занял мою бывшую комнату, поставил замок – мать пыталась к нему заходить, он сразу обозначил границы. По его словам, она уже трижды намекала, не выкупит ли он у неё оставшиеся две трети. Он не торопится, ждёт, когда она уронит цену значительно.
Я съехала из своей квартиры, сдала её, сняла однушку в другом районе. Не хотелось каждый раз в подъезде угадывать – столкнусь с мамой или нет.
Деньги лежат на счёте. Я пока их не трогаю. Может, поеду в отпуск. Может, начну своё дело. Я ещё не решила.
Инга позвонила на прошлой неделе. Сказала, что мать сидит на лавочке у подъезда и рассказывает соседкам, какая я неблагодарная. Что подселила к ней постороннего мужика. Что бросила её. Раиса Аркадьевна сидит рядом и кивает, но дома, по словам Инги, говорит мужу другое: «Зоя сама себе всю жизнь испортила, и дочери испортила, теперь хоть Лариса вырвалась».
Виталий мне не звонит. Я слышала через Ингу, что он съехал от матери. У неё осталась лишь пенсия и две трети квартиры, которые теперь не очень-то и продашь – из-за Артёма. Виталик понял, что брать больше нечего, и пропал.
Вчера я зашла в салон. Села в кресло. Мастер спросила, что делаю.
– Медный, – сказала я. – Яркий медный. Как осенний лист.
Она кивнула и развела краску.
В зеркале я увидела женщину сорока семи лет, с лёгкой проседью у висков, со спокойным лицом. Я смотрела на неё долго. Она была мне незнакома.
Через час я вышла на улицу рыжая, как горящий клён. На углу остановилась у витрины, посмотрелась. И впервые за тридцать три года не подумала, что мать скажет.
А вы как считаете, имела я право так поступать с матерью – или родная мать всё-таки родная, что бы ни делала?