Говорят, день не задался с самого утра, если ты опаздываешь, потеряла наушник и обнаружила, что последний чистый джемпер пахнет кошкой соседки.
У меня не было кошки.
У соседки — была. Огромная рыжая по имени Персик, которая периодически забредала ко мне через и устраивалась спать именно на моих вещах. Я уже дважды говорила Тане, что если это повторится — я заведу собаку. Таня смеялась. Персик смотрел на меня с презрением.
Сегодня победил Персик.
— Ника, ты опять опаздываешь, — сказала Марина, когда я влетела в кофейню, на ходу завязывая фартук. — Это третий раз за две недели.
— Четвёртый, — поправила я. — Но в прошлый раз из-за пожарной тревоги в метро, так что это не считается.
— Считается.
— Марин, ну честное слово…
— Ника. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Просто иди работать.
Я пошла работать.
«Зерно» было небольшой кофейней в самом центре, зажатой между офисным центром и торговым комплексом. Отсюда вытекала вся наша клиентура: клерки в мятых рубашках, менеджеры среднего звена с видом людей, которым жизнь немного должна, и редкие студенты вроде меня — только мы были по другую сторону стойки.
Я любила эту работу. Не буду врать, что из-за людей — люди бывали разные, и далеко не все из них заслуживали тёплых чувств. Но сам процесс мне нравился. Ритм. Запах кофе. То, что руки заняты и голова думает о молоке и температуре, а не о сессии, долге за квартиру и маме, которая снова работает двойную смену.
В девять утра кофейня была забита.
Я работала за стойкой одна — Лёша пришёл только к десяти — и поэтому двигалась быстро, почти не думая: принять заказ, пробить, сделать, отдать, улыбнуться, следующий.
Всё шло нормально ровно до того момента, когда я повернулась с двумя латте в руках и не увидела, что кто-то стоит прямо за моей спиной.
Я врезалась в него.
Оба стакана опрокинулись.
Секунда тишины.
Потом я опустила взгляд и увидела, что весь кофе — горячий, с молоком, с сиропом — вылился на белую рубашку незнакомца.
— Твою мать, — сказал он.
— Это я должна была сказать, — ответила я автоматически. — Вы вообще как сюда попали? За стойку нельзя заходить.
Мужчина медленно поднял на меня взгляд.
Ему было лет двадцать восемь или двадцать девять. Высокий — я едва доставала ему до плеча. Тёмные волосы, чуть взъерошенные. Чёткие черты лица, которые в другой момент я, наверное, назвала бы красивыми. Сейчас он смотрел на меня так, как смотрят на что-то мелкое и неприятное — например, на муху в супе.
На его рубашке расплывалось кофейное пятно.
— Я зашёл за стойку, — произнёс он ровно, — потому что ваша коллега сказала, что управляющая здесь. Мне нужна была управляющая.
— Управляющая в подсобке, — сказала я. — И всё равно нельзя.
— Вы только что вылили на меня кофе.
— Вы стояли там, где не должны были стоять.
Что-то в его взгляде изменилось. Он смотрел на меня — внимательно, изучающе — и молчал. Я выдержала взгляд. Это я умею хорошо. Три года юрфака плюс мама, которая умеет смотреть так, что хочется признаться во всех грехах сразу — я давно научилась не отводить глаза первой.
— Рубашка стоит больше, чем вы зарабатываете за месяц, — сказал он наконец.
— Вероятно, — согласилась я. — Но это всё равно не отменяет того, что вы стояли там, где не надо. Если хотите — могу дать бумажные полотенца.
— Бумажные полотенца.
— Да. Это такие белые листочки, очень помогают при пятнах.
Рядом кто-то хихикнул. Я боковым зрением увидела, что Лёша всё-таки пришёл раньше и теперь стоит у входа с широко открытыми глазами.
Незнакомец посмотрел на меня ещё секунду. Потом — совершенно неожиданно — в уголке его рта что-то дрогнуло. Не улыбка. Почти улыбка. Тень от улыбки.
— Бумажные полотенца, — повторил он. — Хорошо.
Я дала ему полотенца. Он промокнул рубашку с таким видом, как будто делает мне одолжение. Потом положил полотенца на стойку, одёрнул пиджак — дорогой, серый, явно сшитый на заказ — и сказал:
— Американо. Двойной. Без сахара.
Я моргнула.
— Это заказ?
— Нет, это я просто рассказываю вам о своих предпочтениях. — Пауза. — Да, это заказ.
— За вами очередь.
— Я подожду.
Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. В очереди кто-то нетерпеливо кашлянул.
Я пошла принимать следующий заказ.
Он действительно ждал. Встал у окна, достал телефон и уткнулся в него, пока я работала. Несмотря на мокрую рубашку — или благодаря ей — на него оглядывались. Женщина лет сорока у соседнего столика сделала вид, что читает меню, хотя смотрела явно не на меню.
Лёша подошёл ко мне вплотную и прошептал:
— Ты знаешь, кто это?
— Понятия не имею, — ответила я, не поднимая взгляда.
— Это Черников.
— И что?
— Ника. — Лёша явно думал, что я притворяюсь. — Артём Черников. «Черников Капитал». Они вложили деньги в половину торговых центров в городе. Его отец основал компанию, а он сейчас управляет. Ему двадцать девять, и он уже…
— Лёша, — перебила я. — Мне всё равно.
— Ты вылила на него кофе!
— Он сам встал не там.
— Ника!
— Американо готов, — сказала я, поставив стакан на стойку. — Двойной, без сахара.
Черников подошёл. Взял стакан. Посмотрел на меня.
— Как вас зовут? — спросил он.
Я помедлила секунду.
— Вероника. Но вообще-то это нарушение политики кофейни — спрашивать имена сотрудников.
— Я нигде такого не читал.
— Я только что это придумала.
Снова эта почти-улыбка.
— Вероника, — повторил он, как будто пробовал имя на вкус. — Сколько стоит кофе?
— Двести восемьдесят рублей.
Он протянул карту. Я пробила. Он убрал карту, взял стакан.
— И на химчистку вашей униформы, — добавил он, и на стойке появилась купюра — я даже не сразу поняла какого номинала, просто увидела, что она явно больше двухсот восьмидесяти.
— Не нужно, — сказала я.
Он смотрел на меня с выражением человека, которому очень редко говорят «нет». Возможно, впервые за долгое время.
— Вы понимаете, что отказываетесь от денег?
— Я умею считать, да.
— Большинство людей взяли бы.
— Я не большинство, — пожала я плечами. — Вы загораживаете кассу. За вами очередь.
Черников взял купюру. Убрал в карман. Посмотрел на меня ещё раз — долго, внимательно — и пошёл к выходу.
Лёша дождался, когда дверь закроется, и выдохнул:
— Ты сумасшедшая.
— Вероятно, — согласилась я и пошла принимать следующий заказ.
Я забыла об этом к обеду.
У меня было две пары после смены — гражданское право и что-то про договорные обязательства, от чего я засыпала ещё на первом курсе. Потом нужно было зайти в магазин, потому что дома из еды только чай и полпачки овсянки. Потом позвонить маме. Потом сделать хотя бы вид, что я читаю конспекты.
Жизнь была насыщенная. На Черниковых в ней места не было.
Я добралась до общежития около девяти вечера, сбросила сумку у двери и упала на кровать прямо в куртке.
Телефон завибрировал.
Незнакомый номер.
Я поморщилась — обычно это либо реклама, либо кто-то ошибся — и взяла трубку.
— Алло?
— Вероника Соловьёва? — Голос был незнакомый. Официальный. — Это помощник Артёма Черникова. Артём Владимирович хотел бы встретиться с вами завтра.
Я села на кровати.
— Простите?
— Завтра, в одиннадцать утра. Офис компании на Садовой. Артём Владимирович…
— Подождите, — перебила я. — Как вы вообще получили мой номер?
Короткая пауза.
— Артём Владимирович умеет находить нужную информацию.
Это должно было звучать как-то солидно. Вместо этого меня передёрнуло.
— Слушайте, — сказала я, — я не знаю, что именно ваш Артём Владимирович себе думает, но я не встречаюсь с незнакомыми мужчинами, которые нашли мой номер непонятным способом. Это, на минуточку, называется…
— Речь идёт о вашем отце.
Тишина.
Я слышала собственное дыхание. И больше ничего.
— Что? — сказала я наконец. Тихо. Почти шёпотом.
— Артём Владимирович располагает информацией, которая может вас заинтересовать. Касательно Игоря Соловьёва. — Ещё одна пауза. — Завтра, в одиннадцать. Если вы придёте — он всё объяснит.
Линия отключилась.
Я сидела на кровати с телефоном в руках и смотрела в стену.
Игорь Соловьёв.
Мой отец, которого я не видела семнадцать лет, ушёл, когда мне было четыре. Мама никогда о нём не говорила. Я научилась не спрашивать.
И теперь какой-то богатый незнакомец, на которого я вылила кофе утром, хочет рассказать мне что-то о нём.
Я посмотрела на часы. Потом на телефон. Потом снова на стену.
Завтра в одиннадцать.
Я ещё не решила, пойду ли.
Но что-то внутри уже знало ответ.