Продолжение первой части
Ромка родился в мае восемьдесят первого. Когда медсестра впервые принесла Елене туго запеленутый сверток, девушка долго смотрела на крошечное личико. Никаких сомнений не было. На неё смотрели огромные, черные как маслины глаза, а на макушке вились темные густые волосы. Абсолютная, безусловная копия Марко.
Виктор Петрович приехал на выписку на служебной Волге. Он молча взял внука на руки, посмотрел на смугловатое личико и плотно сжал губы. Седые виски отца казались еще белее на весеннем солнце. Он ничего не сказал. Просто кивнул водителю, и семья вернулась в просторную квартиру в сталинской высотке. Конфликт был заморожен, но не исчерпан.
Елена изменилась. Прежняя наивная девчонка с горящими глазами исчезла на той правительственной даче. Русые волосы она теперь стягивала в еще более тугой хвост, носила строгие костюмы и почти не улыбалась. О карьере бегуньи пришлось забыть, но спорт она не бросила — перешла на тренерскую работу с юниорами.
Жизнь матери-одиночки в номенклатурной семье была похожа на существование в золотой клетке. К ней то и дело пытались свататься "перспективные" молодые люди — сыновья дипломатов, начинающие партийные работники. Отец устраивал показательные ужины, приглашал нужных гостей. Но Елена была словно ледяная глыба. Она вежливо поддерживала беседу, а после ухода гостей молча уходила в детскую.
Она была уверена: Марко её забыл. Поиграл с русской девчонкой на Олимпиаде и вернулся к своей римской жизни. Эта мысль сжигала её изнутри, но гордость не позволяла плакать на людях.
Всё изменилось в середине восьмидесятых. Советский Союз внезапно накрыла волна итальянской эстрады.
Это было похоже на массовое помешательство. Двадцатого июля восемьдесят четвертого года по Центральному телевидению показали запись фестиваля в Сан-Ремо. Елена сидела в гостиной, когда на экране появился высокий итальянец с гитарой. Тото Кутуньо запел "Serenata", и комната вдруг поплыла перед глазами.
Звучание чужого, но до боли родного языка ударило под дых. Елена вскочила с дивана, выбежала в ванную, включила ледяную воду и разрыдалась так горько и отчаянно, как не плакала с того самого августа восьмидесятого.
На следующий день она купила с рук дефицитный кассетный магнитофон "Электроника-302" и две кассеты: Челентано и Аль Бано с Роминой Пауэр. Она слушала их по ночам, приглушив звук до минимума, и перематывала пленку граненым карандашом, чтобы сэкономить батарейки.
Но самое удивительное происходило с маленьким Ромкой. Стоило в доме зазвучать итальянским ритмам, как мальчишка бросал свои машинки. Он замирал, садился рядом с жужжащим кассетником и слушал, широко распахнув свои черные глаза. Зов крови обмануть было невозможно.
Шли годы. Страна начала меняться. Слово "Перестройка" звучало из каждого радиоприемника. Железный занавес со скрипом, но начал приоткрываться.
В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года Елене исполнилось двадцать семь. Как одного из лучших тренеров молодежной сборной по легкой атлетике, её включили в состав официальной делегации на Олимпийские игры в Сеуле.
Южная Корея оглушила её красками, рекламой и невероятным шумом. Но Елене было не до экскурсий. Она сутками пропадала на стадионе, следя за разминками советских спортсменов.
Двадцать пятого сентября шли финальные забеги. Елена торопливо шла по гулкому бетонному коридору под трибунами. В руках она несла стопку протоколов. Навстречу двигалась шумная толпа иностранных болельщиков в ярких куртках. Кто-то случайно толкнул её плечом. Бумаги веером разлетелись по серому полу.
– Скузи, пердоно... – раздался над ухом мужской голос.
Воздух застрял у Елены в горле. Пальцы, потянувшиеся за протоколом, онемели. Этот тембр, эту мягкую вибрацию согласных она узнала бы из миллиона голосов.
Она медленно подняла голову.
Перед ней на корточках сидел мужчина. В его кудрявых волосах появилась благородная проседь, лицо стало жестче, взрослее. Но глаза... Это были те самые глаза, в которые она смотрела теплыми московскими ночами восемь лет назад.
Марко протянул ей листы. Их взгляды встретились.
Итальянец побледнел так резко, что казалось, сейчас потеряет сознание. Бумаги выпали из его рук обратно на пол.
– Лена?.. – выдохнул он. В этом одном коротком слове уместились годы отчаяния. – Миа Лена?
Они сидели на деревянной скамейке в маленьком сквере за стадионом. Шум Олимпиады доносился сюда лишь глухим эхом. Елена плакала, уже не стесняясь ни чужих взглядов, ни своей должности. Марко держал её за руку, жадно гладя тонкие пальцы большими ладонями.
– Почему ты не писал? – этот вопрос мучил её восемь лет, и она задала его первым. – Почему ты бросил меня?
Марко резко отстранился, в его глазах вспыхнула обида.
– Я бросил?! Лена, я написал тебе больше ста писем! Я ходил в советское посольство в Риме как на работу!
Он сбивчиво, переходя на итальянский, рассказывал, как отправлял заказные письма, как пытался звонить в министерство спорта. Как в восемьдесят первом году ему официально ответили, что гражданка Елена Викторовна сменила адрес и вышла замуж за советского офицера.
– Я не верил. Я ждал, – голос Марко дрогнул. – Моя мама говорила: "Забудь русскую, найди синьорину". Но я не мог. Я так и не женился, Лена.
В голове Елены пазл наконец-то сложился. Тяжелая дубовая дверь отцовского кабинета. Вскрытый конверт на столе. "Осложнение после травмы". Виктор Петрович просто методично уничтожал все письма и официально закрыл итальянцу путь в Союз, использовав свои номенклатурные связи.
Елена судорожно вздохнула. Дрожащими руками она открыла свою сумочку, достала кожаный кошелек и вытащила оттуда маленькую цветную фотографию.
На снимке был запечатлен семилетний мальчик в школьной форме с букетом гладиолусов. С копной непослушных черных кудрей и огромными итальянскими глазами.
– Его зовут Рома, – тихо сказала Елена, протягивая фото. – Роман. Ему семь лет.
Марко взял фотографию. Несколько долгих секунд он смотрел на лицо мальчика. А потом взрослый, сильный мужчина закрыл лицо руками и заплакал навзрыд. Он прижимал картонный квадратик к губам, что-то шептал по-итальянски и снова смотрел на своего сына.
Они проговорили до поздней ночи. Впервые за восемь лет Елена чувствовала, как ледяной панцирь, сковавший её душу, трескается и осыпается.
В ноябре восемьдесят восьмого года Москва встречала первые морозы. В терминале Шереметьево-2 было суетливо. Люди с клетчатыми сумками, иностранцы, таможенники.
Елена стояла у железного ограждения в зоне прилета. На ней было светлое пальто, а русые волосы впервые за долгие годы свободно рассыпались по плечам. Рядом переминался с ноги на ногу Ромка.
– Мам, а он правда по-русски умеет? – шепотом спросил мальчик, теребя край её шарфа.
– Умеет, милый. Умеет, – улыбнулась Елена.
Раздвижные двери открылись. Из толпы пассажиров вышел высокий мужчина в распахнутом пальто. Он остановился, обводя зал безумным, ищущим взглядом. И вдруг замер.
Марко бросил дорожную сумку прямо на блестящий пол терминала. Он не пошел — он побежал к ним, расталкивая недовольных пассажиров.
Он упал на колени прямо перед Ромкой. Мальчик испуганно отшатнулся, но Марко осторожно протянул руки и обнял его за плечи. Они смотрели друг на друга — взрослый итальянец и маленький русский школьник. Два абсолютно одинаковых лица.
– Мио фиглио... Мой сын, – прошептал Марко, зарываясь лицом в черные кудри Ромки.
Елена опустилась рядом с ними. Марко обхватил их обоих своими большими руками, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что они снова исчезнут на долгие восемь лет.
Олимпийский Мишка улетел в небо в восьмидесятом году, унеся с собой их беззаботную юность. Но настоящая любовь оказалась сильнее железного занавеса, номенклатурных запретов и времени. Она просто ждала своего часа под звуки старенького кассетника "Электроника".
Подпишитесь, чтобы не пропустить другие истории!