Константин поднялся со старого, порядком продавленного дивана; тот отпустил гостя с жалобным скрипом. Он медленно размял затёкшие ноги, прошёлся по небольшой комнате и остановился у окна. Дождь лил, не ослабевая ни на минуту, словно нарочно показывая, что все расчёты на его скорое прекращение были с самого начала беспочвенны и смешны.
Вообще вся эта ситуация выглядела безнадёжной и изрядно подбешивала Константина. Было чертовски обидно зря угробить несколько часов на дорогу, причём дорогой по‑хорошему можно назвать только первые два часа по трассе. Потом машины свернули на просёлок, петляющий между полями и рощами, и начались настоящие мучения, о последствиях которых для подвески оставалось только догадываться.
Во всяком случае, пара ударов днищем о скрытые под грязью камни и лежащие поперёк дороги ветки болезненно отозвались в его сердце. Сам Костя, подпрыгивая на сиденье в ритме детского аттракциона и не вываливаясь из машины лишь потому, что вцепился в руль, на одной из рытвин крепко прикусил язык, и теперь тот, подпухший, ноющий, обиженный, солоноватый, беспокойно ворочался во рту.
Всё это, строго говоря, было пустяками, и он думал об этом лишь затем, чтобы чем‑то занять голову. В конце концов, машина — всего лишь железяка, пусть и дорогая, а язык заживёт. Самой обидной и, по его ощущению, невосполнимой была потеря времени. И не просто нескольких часов, а сразу двух дней.
С каким трудом ему удалось выкроить эти выходные: две недели он работал, как заведённый, закрывая текущие дела и решая вопросы наперёд, чтобы создать себе хоть небольшой запас времени и покоя. Нужно было только предупредить всех заинтересованных лиц, которые непременно начнут его дёргать, стоит один раз не взять телефон. На это ушла ещё пара часов — тех самых, порой почти золотых. Время — проклятие любого занятого человека.
Иногда Константин с грустью прикидывал, скольких часов в сутках лично ему не хватает, чтобы успеть и запланированное, и внезапное, побывать везде, где он должен появиться, встретиться со всеми, кто жаждет его видеть, и чтобы ещё осталось хоть немного на себя. Получалось что‑то совершенно нелепое. Тогда он переставал мечтать о марсианском исчислении времени и снова пытался впихнуть в двадцать четыре часа то, чего при нормальном подходе с лихвой хватило бы на неделю.
«Ты, Рудаков, плохой кадровик. Точно такой же, как и охотник. Зато финансист — от Бога, переговорщик — просто блеск. А вот с организацией труда у тебя беда», — старый приятель Виктор всегда судил его жёстко и конкретно. — «Ну какого рожна ты всё тащишь на себе? Так никаких ни сил, ни времени не хватит. Тогда зачем вы кормите весь этот штат дармоедов? Вон у вас есть старший юрист, так?»
Виктор кивнул на пачку листов, которые Костя держал в руках и мельком просматривал.
— Он тебе договор завизировал? Ну так чего ты тут сидишь с умным видом и шерстишь всё заново?
— Ну здрасте. Как это — чего? Я же коммерческий директор, мне этот договор подписывать. Должен понимать, под чем ставлю свою подпись. Ты, между прочим, не представляешь, какие суммы тут прописаны. Так что не отвлекай меня, я быстро. Посиди спокойно, я закончу — и поедем.
Как объяснить Витьке, что он, полностью доверяя своим специалистам, всё равно привык всё проверять? Такая уж у него натура. Так воспитан. Мама с детства повторяла: «Хочешь, чтобы что‑то было сделано хорошо — сделай сам», а потом добавляла от себя: «Сделай и ещё раз проверь».
Так он и жил, всё больше напоминая ту самую белку, которая сперва сама разгоняет колесо, а потом уже раскрутившееся колесо заставляет её перебирать лапами всё быстрее. Только, в отличие от белки, которая выскакивает из круга, как только ей надоедает, он из своей бесконечной карусели то ли не мог, то ли уже и не хотел выпрыгивать.
В одном он был уверен твёрдо: отдыхать тоже надо уметь. А вот этому Константин Рудаков не научился совсем. Однажды, к всеобщему и, главное, собственному удивлению выбравшись на ласковый белый песок, он через пару дней начал тосковать в буквальном смысле.
От безделья и лежания на пляже заныла спина, глаза вдруг стали слезиться, а главное — голову и сердце не отпускали тревога и беспокойство. Ворошились ненужные воспоминания. Костя героически вытерпел несколько дней и, по сути, трусливо смылся домой.
Через несколько часов после прилёта он уже носился по офису в своём любимом, затёртом до блеска кожаном пиджаке, отвечал на телефонные звонки, вглядывался в лица подчинённых, которые тщетно пытались спрятать смешанное чувство облегчения и лёгкого разочарования от вида начальника, так быстро «отдохнувшего».
И снова был здоров и, если не счастлив, то хотя бы спокоен. В общем, Константин Рудаков был законченный трудоголик, но всё‑таки иногда позволял себе отвлечься от бизнеса, чтобы встряхнуться и получить удовольствие.
Одним из немногих любимых занятий, не связанных с работой, была охота. Правда, охотником он был странным, или, как выражался тот же верный Витька, мультяшным — ненастоящим. С юности в Константине каким‑то образом уживались два противоположных качества: любовь к охотничьей атрибутике и нежелание убивать животных. Этого парадокса его натуры никто толком не понимал.
Костя с увлечением разыскивал и заказывал себе всевозможные охотничьи принадлежности, часами мог разбирать, смазывать и заново собирать великолепное ружьё. Это было похоже на своеобразную медитацию. Ему нравилась амуниция, сам ритуал сборов, а потом — неспешное вышагивание по лесу с приятной тяжестью за плечом или терпеливое ожидание на берегу озера или речной заводи.
Чтобы получить от охоты удовольствие, ему совсем не обязательно было приносить добычу. Напротив, зрелище убитых птиц и зверей вызывало у него откровенное отторжение: от красивого, полного сил существа оставался на земле взъерошенный, уменьшившийся в несколько раз грязный комок перьев или шерсти. Костя был скорее охотником‑созерцателем, чем добытчиком, за что регулярно выслушивал насмешки от более практичных друзей.
Была и ещё одна причина, по которой его тянуло в такие поездки, даже когда времени, казалось, совсем не было. В ней он не признался бы никому, даже Витьке, школьному товарищу и ближайшему другу. Да что там — себе самому в этом признавался украдкой и с неизменным стыдом.
Принадлежность к чисто мужскому охотничьему братству давала ему возможность хоть ненадолго сбежать от матери — его обожаемой, но властной матушки, которая, по правде говоря, терпеть не могла его странное увлечение, считая его варварством и смертельно опасной блажью. «Может, я езжу на эти охоты ей назло», — иногда с грустью думал Константин. Если бы кто‑то из тех, кто хорошо знал его и видел отношения с матерью, услышал эти мысли, он бы изрядно удивился.
Как бы то ни было, одно только слово «охота» будоражило его воображение и вызывало стойкое желание немедленно собраться и бродить по чаще до тех пор, пока ноги не загудят от усталости, а голова не станет пустой и светлой. Эту поездку они с Витькой планировали давно. О том, что тот купил…
О небольшом деревенском домике где‑то в заповедной охотничьей глуши Костя слышал уже давно.
— Ты не представляешь, как там круто! — азартно расписывал приятель. — Я в прошлый раз туда поехал — мне лось дорогу перешёл. А уж о такой мелочи, как всякие зайцы да куропатки, я и не говорю. А озёра там какие!..
Витька, в отличие от Кости, был охотником и рыбаком настоящим, а не мультяшным, и рассказывал с таким восторгом, что сам начинал верить в собственные преувеличения.
— Они для уток и гусей — как для наших девчонок Мальдивы или Сейшелы. Вот где охота, так охота. Так что давай, Костян, выкраивай время, разбирайся со своими чёртовыми делами — и поедем. Как раз к открытию пляжного… тьфу ты, охотничьего сезона.
Витька хохотал, Константин привычно махал рукой, но приглашение принял. И вот, преодолев кучу препятствий в виде свалившихся в последний момент дел, они вдвоём вырвались на охоту на все выходные.
Дом Виктора оказался скорее деревенской избушкой — старенькой, чуть покосившейся, как, впрочем, почти все строения в этом оторванном от мира крошечном посёлке. Ещё несколько лет назад неподалёку кипела жизнь немаленького лесхоза, но подходящие для спиливания деревья, как всё на этом свете, однажды закончились. Лесорубы подступили с вырубками вплотную к заповеднику и остановились, а визжащая на всю округу пилорама замолчала навсегда.
Жители из признанного «неперспективным» посёлка разъехались, и лишь в нескольких домах одиноко доживали свой век старики, которым было либо не к кому, либо незачем уезжать.
Впрочем, в последнее время, благодаря сезонным разрешениям на охоту в заповеднике, жизнь здесь понемногу ожила. В посёлок потянулись любители пострелять и порыбачить. По единственной улице, протянувшейся через всё селение и державшей на себе домишки, словно бусины на нитке, запылили дорогие джипы. Запахло шашлыками, в старых домах то тут, то там зажёгся свет, а дырявые крыши запестрели новеньким железом, которое, впрочем, смешно смотрелось на потемневших от времени брёвнах.
Внутри домика, однако, было по‑своему уютно. Большая печь, занимавшая едва ли не половину пространства, весело защёлкала прожжёнными дровами. Сразу стало теплее и спокойнее. Жизнь наконец замедлилась, всё упростилось.
— Ну что, сейчас немножко накатим — и в путь. Чего время терять? — весело объявил неунывающий Виктор.
Сначала всё шло по плану. Они ушли далеко в лес, Константин облачился в свою шикарную охотничью амуницию и зашагал по пружинящему ковру из опавшей хвои. Но уже через час с неба посыпался холодный мелкий дождь.
Быстро промокнув до нитки под всё усиливающимся ливнем, который к тому же норовил швырнуть в лицо ледяными порывами ветра, Костя повернул к месту, где они оставили машину.
— Вот чёрт, прямо на глазах погода портится, — встретил его прыгающий возле автомобиля Виктор. — Садись, поехали назад, пока дорогу совсем не развезло.
Натужно буксуя по лесной колее, которая на глазах растворялась в грязи, они вернулись в посёлок. Неунывающий Витька тут же рванул добывать местный самогон «совершенно уникального качества», на ходу кинув раздосадованному другу:
— Ладно, Костян, не расстраивайся, не уезжать же. Переночуем, а завтра с утра на озеро рванём. Давай располагайся, отдыхай. Знаешь, нет худа без добра — хоть расслабишься немного.
Константин понимал, что изменить ситуацию не в его силах: в самом деле, не бросать же здесь одного Витьку. Оставалось лишь попытаться приспособиться — перестать подсчитывать, сколько всего он успел бы сделать за то время, пока бессмысленно сидит на старом скрипучем диване и смотрит на мокрое оконное стекло, за которым сгущаются вечерние сумерки.
И всё же накатило раздражение — на Витьку, на его «несчастное охотничье поместье», на эту богом забытую глушь, на продавленный диван, который отзывается на малейшее движение душераздирающим скрипом, на неизвестно откуда взявшийся беспросветный дождь. Хотя сердиться на дождь осенью — это уже из области крайней безысходности.
«Чёрт меня сюда занёс», — зло думал Константин, сердясь на весь мир и на самого себя.
Витька куда‑то запропастился: поиски знаменитого самогона, кажется, завели его, человека чрезвычайно общительного и компанейского, очень далеко. Дом хорошенько протопился, и, пригревшись, Костя начал клевать носом. В конце концов он провалился в сон — мгновенный и тяжёлый.
Сколько он спал — неизвестно. Когда, наконец, открыл глаза, за маленьким деревянным окном, которое так и просилось, чтобы его назвали ласково — оконцем, было уже совсем темно. Сон выдался тем самым — нехорошим, закатным, несвоевременным и непривычным, после которого человек долго чувствует себя тяжёлым и словно одуревшим.
Константин помотал головой, пытаясь прийти в себя.
«До чего же всё нелепо», — сердито подумал он, разминая затёкшую шею. — «Теперь ещё и голова болит. Отдохнул, называется».
В голове действительно что‑то стукнуло — правда, не мигрень, а совершенно сторонний звук. Он окончательно отогнал остатки душной сонливости и вдруг понял: стук идёт снаружи. Тихий, будто неуверенный, он доносился от двери и почему‑то явно снизу.
Костя вскочил и подошёл к выходу. Распахнув дверь, от неожиданности отпрянул назад на пару шагов. Наверное, если бы перед ним во весь рост встал медведь, вышедший из леса на задних лапах, он удивился бы меньше.
В густых сумерках на мокром покосившемся крыльце стоял ребёнок. В полосе света, падающего из‑за Костиной спины, фигурка казалась совсем маленькой, тонкой. И насквозь мокрой.
— Ночь на дворе… Что ты тут делаешь? — выдохнул Костя и потащил ребёнка внутрь.
А через пару секунд охнул ещё громче и изумлённее. Прижав к груди, малыш крепко держал большой свёрток, из которого выглядывало личико спящего младенца. Ошарашенный Костя смотрел на детей, ничего не понимая.
Сам по себе факт появления ребятишек не был таким уж невероятным: вокруг всё‑таки деревня, здесь живут люди. Правда… люди ли?
Костя оглянулся на окно. Погода, видимо, за то время, пока он спал, окончательно испортилась: к дождю добавился сильный порывистый ветер, который буквально тряс старые стены.
И как, после этого, можно считать людьми тех, кто позволяет детям шататься по улице такой ночью? Да просто ночью.
— Ты это… не бойся, а? — жалобно произнёс Константин, глядя на тонкую фигурку, у ног которой на полу уже расползлась порядочная лужа.
Опыт общения с детьми, тем более такими маленькими, у Константина был мизерный — можно сказать, никакой. Наверное, их нужно обсушить, накормить…
«О чёрт, накормить. А чем?» — мелькнуло в голове. У них самих в запасе, по сути, только закуска, а не еда. А детям нужно молоко, фрукты… что ещё там полагается.
— Возьмите, пожалуйста, Аньку на минутку, — вдруг раздался звонкий детский голосок, в котором не слышалось ни испуга, ни растерянности. — Руки просто устали, она у нас тяжёлая уже.
продолжение