– Люда, подай хлеб.
Я только вернулась из поликлиники, пальто ещё даже не сняла, а на кухне уже сидел Виктор. А сидел сидел какой-то мужик – лысый, в спортивных штанах, с красным лицом, и смотрел на меня мутными глазами. На столе стояли две бутылки водки – одна пустая, вторая наполовину.
Тридцать восемь лет я замужем за Виктором. Столько же времени захожу на эту кухню. И всегда – одно и то же. Мужики, водка, просьба подать хлеб – как будто я не жена, а официантка.
– Это кто? – спросила я тихо.
– Серёга с третьего этажа. Познакомься.
Серёга мутно глянул на меня, икнул и снова отвернулся к своей рюмке, как будто я была предметом мебели. А Виктор даже не встал мне навстречу. Сидел в своей растянутой майке, пузо висело над ремнём трениковых штанов, щетина трёхдневная. Мой муж. Пенсионер, бывший слесарь, у которого единственное занятие теперь – ждать, когда жена купит хлеб.
– Хлеб, – повторил он с нажимом. – Оглохла, что ли?
Я поставила сумку. Руки почему-то дрожали. Привычное дело, ведь четыре раза в неделю у нас на кухне кто-то сидит. И я их считала – три года назад начала считать, когда Виктор вышел на пенсию и окончательно превратил дом в распивочную.
– Хлеба нет, – сказала я негромко.
– Как так нет, утром же ещё был?
– А вы с утра весь и съели, Витя.
Виктор повернул ко мне голову. Глаза мутные, потому что он с утра пьёт, какие уж там глаза.
– Ну так сходи купи.
И я посмотрела на него. Потом на Серёгу, на бутылки. И на стол, где стояла ещё и тарелка с огрызками огурцов – моя банка, которую я в августе закрывала. Сама, на кухне, одна – пока Виктор смотрел телевизор.
– Виктор, – сказала я. – У меня давление двести на сто. Я из поликлиники.
– И чего, Люд?
– Мне лечь надо.
– Так ляжь, кто тебе не даёт, только хлеб сходи сначала купи.
И я не пошла за хлебом. А прошла в комнату, села на кровать и долго смотрела на фотографию на серванте. Мама – моя мама, молодая, в платке, в нашей старой деревне. Её уже двадцать один год как нет.
А квартира эта – её, маминого, денежного наследства.
Её деньги. До копейки. Она всю свою жизнь копила – сначала на сберкнижке, потом, после девяносто восьмого, в стеклянных банках прямо дома, под кроватью. И когда в две тысячи пятом продавала дом в деревне после смерти отца, все деньги отдала мне. «Люда, – сказала, – купи себе жильё. Чтоб никто не выгнал».
Я и купила – эту самую двушку на Гагарина. И оформила на себя одну. Виктор тогда отмахнулся со словами «некогда мне по конторам бегать, оформляй как хочешь», и пошёл с мужиками в гараж. Я одна ездила к нотариусу, одна стояла в очередях, одна подписывала все эти бесконечные бумаги. Потом прописала его сюда по доброте душевной – как жене и положено.
Двадцать один год назад.
И вот теперь он на МОЕЙ кухне поит Серёгу МОЕЙ водкой – нет, своей, конечно, но на МОЁЙ кухне. И говорит мне «ляжь».
Я легла и закрыла глаза. А слышала, как они там ржут, матерятся, гремят стульями. Серёга ушёл только в одиннадцать вечера. А Виктор доковылял до кровати только к полуночи – упал как был, в одежде, и захрапел.
И я всё лежала и думала: «Чья вообще квартира-то?»
Впервые за все эти годы я задала себе этот вопрос.
А через неделю была пенсия. Двадцать третьего числа. И получала я её на карту – двадцать три тысячи. Пенсия была небольшая, но своя, заработанная – я тридцать два года отсидела бухгалтером в автобазе. Виктору приходило девятнадцать, но его девятнадцати я никогда в глаза не видела – они уходили в водку в тот же день.
Но моими двадцатью тремя я распоряжалась сама. Квартплата, продукты, лекарства – у меня давление, у меня артрит, у меня таблеток на восемь тысяч в месяц. Остальное – на еду, на коммуналку, на крем для ног, который Виктор называл «бабскими тратами».
Утром двадцать третьего я открыла приложение в телефоне. Баланс – восемь тысяч двести.
Восемь тысяч двести. Вместо двадцати трёх.
И я проверила ещё раз, а потом пошла на кухню. Виктор сидел, пил чай, в одной руке телефон, в другой бутерброд. Довольный.
– Витя. Где пятнадцать тысяч с моей карты?
А он жевал, молчал и будто не слышал.
– Витя. Я спрашиваю.
– Снял.
– Как снял? Карта-то у меня.
– Пин-код знаю. Ты сама говорила – «на всякий случай запомни». Вот и запомнил.
Он улыбнулся. Широко. С крошкой хлеба на губе.
– Пятнадцать тысяч, Витя. Зачем?
– Мужикам должен был. Ну, долг там. Картишки, то-сё.
Картишки. В шестьдесят три года. Бывший слесарь, пенсионер, в трениках. Играет в карты с «мужиками». На мои пенсионные.
– У меня таблетки заканчиваются, – сказала я. – Мне нужно купить.
– Ну потерпи до следующей пенсии.
– Виктор, до следующей – месяц.
– Ну и что. Я же терплю.
Он даже головы не повернул, а смотрел в свой телефон, хохотнул чему-то и отпил чай. А я стояла и смотрела на этого человека, с которым прожила почти сорок лет. И не узнавала. Или, – узнавала слишком хорошо.
В этот момент я всё поняла – он никогда не изменится. Он так и будет пить, воровать мои деньги и приводить своих Серёг. Он будет это делать в шестьдесят пять и в семьдесят – пока его не вынесут из этой квартиры ногами вперёд. А я – которой всего шестьдесят один, которая ещё могла бы пожить, – я буду всё время рядом: подавать хлеб, мыть полы после его гостей и считать пустые бутылки.
И я сказала себе: нет.
И я развернулась, ушла в комнату и села за свой столик, где у меня бумаги, квитанции, папки. Всё там в порядке – бухгалтер же, привычка. Открыла ящик, достала карту, взяла телефон и набрала банк.
– Здравствуйте, я хочу сменить пин-код и заблокировать операции без звонка на мой номер. Да, по карте. Паспорт у меня. Да, я подойду в отделение сегодня.
Я оделась. Надела то самое пальто, в котором приходила из поликлиники неделю назад. Взяла паспорт. Вышла из квартиры, тихонько прикрыв дверь.
Виктор даже не спросил, куда я.
В банке я просидела почти сорок минут, пока сменила пин. Подключила смс-подтверждение на каждую операцию от тысячи рублей. Молоденькая девушка-оператор молча посмотрела на меня поверх очков и спросила вполголоса:
– Родственник снимает?
– Муж.
Она только вздохнула и без слов всё поняла. У них там, наверное, половина клиенток – такие Люды.
А на обратном пути я зашла в аптеку. Купила таблеток на три тысячи – только самое необходимое, от давления и сердца. Остальное уж как получится.
А домой я пришла уже к шести. Виктор уже ждал меня на кухне с претензиями.
– Где моталась? Жрать нечего.
– В аптеке была.
– А хлеб купила?
– И я сказала себе: нет.
Он крякнул, встал, пошёл на кухню. Открыл холодильник. Достал остатки вчерашней каши. Поставил в микроволновку.
– Слышь, Люд. Дай тысячу. Мне к Серёге надо сгонять.
– И я сказала себе: нет.
Он замер и обернулся.
– Чего нет?
– Нет денег. Я всё на лекарства потратила.
– Врёшь. У тебя ж карта.
– Карту я заблокировала. И пин сменила. Теперь ни ты, ни я сама без смс не снимем ни копейки.
Он смотрел на меня. Долго. И я впервые за долгие годы спокойно выдержала его взгляд.
– Ты чего, офигела?
– Нет. Просто надоело.
– Ты мне жена или кто?
– Жена, Витя. Но деньги – мои.
А он матерился – громко, долго, на всю квартиру. Ходил по кухне, хлопал дверцами, угрожал, обзывался. Но я стояла у окна и просто смотрела на двор. Во дворе пацан лет десяти гонял мяч, стучал им о стенку гаража. Тук, тук, тук – и я считала удары. Так было легче не слушать Виктора.
В тот же вечер я позвонила Рите.
Рита – это моя подруга ещё с техникума. Сначала тоже бухгалтером была, потом выучилась на нотариуса, проработала до шестидесяти. Сейчас на пенсии, сидит с внуками, но голова светлая, ясная.
– Ритуль, у меня вопрос. По квартире.
Мы с Ритой встретились в субботу в кафе на углу нашей улицы. Я взяла чай, а она – кофе с пирожным. И я рассказала ей всё. Про Серёгу, про карту, про пятнадцать тысяч, про фразу «ляжь».
А Рита слушала молча и только изредка кивала.
– Люд, – сказала она, когда я закончила. – А квартира на кого оформлена?
– На меня.
– А он прописан?
– Прописан. Я его в две тысячи шестом прописала.
– Та-а-ак. А сейчас он где зарегистрирован кроме этой квартиры?
– Нигде.
Рита отломила кусочек пирожного, подумала.
– Смотри. Квартира твоя – купленная ДО брака оформлена не была, она куплена в браке, но на твои деньги. Это сложно. Но если у тебя есть документы, что деньги от мамы.
– Есть. Договор купли-продажи дома в деревне, расписка. Всё у меня в папке.
– Это хорошо. Но это для раздела имущества при разводе. А ты про что спрашиваешь? Про выписку?
– Про выписку.
Рита посмотрела на меня внимательно.
– Люд. Ты серьёзно решила?
– Серьёзно.
– Хорошо. Слушай. Если квартира твоя единоличная – ты собственник. Он просто прописан. Сейчас закон такой – бывших членов семьи можно выписывать через суд. Если развестись – он бывший. А дальше – в суд: «прошу снять с регистрационного учёта, так как совместное хозяйство не ведём, имущество не общее». Суд, скорее всего, встанет на твою сторону. Особенно если алкоголик, не работает, притона устраивает.
– А сколько это по времени?
– Расторжение брака – через ЗАГС месяц, если оба согласны. Через суд – два-три. Потом выписка через суд – ещё два-три. В сумме полгода-год. – через ЗАГС месяц, если согласие. Через суд – два-три. Потом выписка через суд – ещё два-три. Итого полгода-год.
Я отхлебнула чай, который за разговором совсем остыл.
– А быстрее можно?
– Быстрее? – Рита задумалась. – Ну, если он сам согласится выписаться – можно за день. Приходите к нотариусу, он пишет заявление, относим в паспортный стол, через две недели выписан.
– А если не согласится?
– Тогда долгий путь.
Я помолчала.
– Рит. А если я сначала его вынужу согласиться?
– Как?
– Ну. Предложу. По-хорошему. Скажу: либо ты выписываешься добровольно, либо я подаю на расторжение брака и выписку через суд.
Рита улыбнулась. Тонко так.
– Ну попробуй. Только, Люд, – она наклонилась ко мне через стол. – Ты готова? По-настоящему готова? Это же четыре десятилетия почти. Это дочь общая. Это привычка. Ты уверена?
Я подумала о пятнадцати тысячах, о Серёге, о фразе «ляжь», о пузе над ремнём.
О моей маме, которая копила на банки стеклянные.
– Уверена, – сказала я.
На этом мы расстались. И Рита пошла к внукам, а я отправилась домой. По дороге зашла в магазин, купила курицу, гречку, хлеб. Дома Виктор сидел перед телевизором, смотрел футбол. Как будто и не было ничего. Как будто я не блокировала карту, как будто мы не ругались.
А я приготовила ужин, накрыла стол и позвала его. Он пришёл, поел молча и ушёл обратно к телевизору.
И в воскресенье приехала Галя.
Галя – сестра Виктора. Младше его на пять лет, живёт в соседнем районе, работает вахтёршей в школе. Она приезжает к нам раз в месяц – «брата проведать». И это испытание. И Галя любит брата. А меня – не любит. Галя считает, что я «присосалась» к её Витеньке и «недостойна» его.
Это притом что Витенька все эти годы живёт в МОЕЙ квартире. На МОЮ пенсию. Ест МОЮ еду.
Галя пришла в час дня, с пирогом. Пирог – это повод. На самом деле она приехала поплакаться, что у неё зять плохой и внуки неблагодарные. Мы сели на кухне втроём, и я налила чай. Нарезала её пирог. И слушала про зятя.
– А у тебя, Вить, как? – повернулась Галя к брату.
– Нормально, – буркнул Виктор. – Вот только жена моя с ума сошла. Карту заблокировала. Денег мне не даёт. На пенсионера-мужа зажала тысячу. Представляешь?
Галя охнула.
– Люда! Это как же так?
А я молчала и резала пирог.
– Галь, ты представляешь, – продолжал Виктор. – Я её тридцать восемь лет тяну. С молодости ещё. А она меня, мужа, без копейки оставляет. Приживалка. Приживалка, я тебе говорю.
Вот это слово.
«Приживалка».
Я положила нож на стол – аккуратно, чтоб он не звякнул о тарелку.
Меня – в моей квартире, за моим столом – он назвал приживалкой.
А Галя смотрела на меня с жалостью и превосходством одновременно. Она готова была меня пожалеть и пожурить по-доброму. «Люда, ну как же так, он же муж твой, работал всю жизнь».
Работал слесарем – на заводе, который закрылся в девяносто восьмом. А последние двадцать лет он работал в гараже – по сути никак не работал.
– Галь, – сказала я тихо. – Ты знаешь, на чьи деньги эта квартира куплена?
– На общие ваши.
– Нет. На деньги моей мамы. Она продала дом в деревне и отдала мне. В две тысячи пятом.
Галя растерялась.
– Ну, ну это неважно. Вы же семья.
– А квартира на кого оформлена?
– На, на обоих, наверное.
– На меня одну. Витя тогда поленился идти со мной к нотариусу.
Галя посмотрела на брата. Брат отвёл глаза.
– Ну, ну и что, – сказала Галя неуверенно.
– А то, Галь, что я никакая не приживалка. Это вы в моей квартире сидите. Оба. И ты, и он.
Галя открыла рот, закрыла, открыла снова – и не нашлась, что сказать.
– Люда! Как ты смеешь! Я же в гости.
– В гости – пожалуйста. Я тебя не гоню. Я просто сказала – чья квартира. Чтоб мы не путались.
Виктор вскочил.
– Ты охренела совсем? Перед сестрой моей меня позорить?
– А ты меня перед ней не позорил?
– Я тебе муж! Я имею право!
– А я тебе жена. И тоже имею.
Галя встала. Взяла сумку. Пошла к двери.
– Витя, я пойду. Тут у вас. Атмосфера.
Виктор выскочил за ней в коридор. Я слышала, как он что-то шипит, как она отвечает «да-да, понимаю». Потом хлопнула дверь.
Виктор вернулся на кухню. Красный. Трясущийся.
– Ну всё, Людка. Ну всё.
– Что всё, Витя?
– Ты об этом пожалеешь.
– Может быть. А может – нет.
Он ушёл в комнату, хлопнул дверью. Я осталась на кухне. Убрала пирог в холодильник. Помыла тарелки. Протёрла стол.
В понедельник утром я позвонила Рите.
– Рит. Я решила.
– Что решила?
– Выписывать. Через добровольное, если согласится. Через суд – если нет. Ты поможешь?
– Помогу.
– Когда можем пойти к нотариусу?
– Я договорюсь с Валентиной Сергеевной. Это моя бывшая коллега. Хороший человек. В среду устроит?
– Устроит.
Я положила трубку и первый раз за неделю улыбнулась.
В среду я поднялась ещё в шесть утра – Виктор спал, храпел на спине, раскинувшись на всю кровать. Я тихонько встала, оделась в ванной. Взяла паспорт, документы на квартиру, те самые из папки – договор купли-продажи маминого дома, расписку о передаче денег. И всё было готово. Я готовилась к этому всю жизнь, только сама того не знала.
А Рита уже ждала меня у подъезда, и мы поехали на метро – две тётки-пенсионерки с папками. Со стороны – самые обычные, сотни таких в Москве. Едут себе в МФЦ, в поликлинику, в собес.
И у нотариуса мы были уже к девяти.
Валентина Сергеевна оказалась крепкой женщиной лет шестидесяти пяти, с короткой стрижкой, в сером костюме. Она изучила мои документы – долго, внимательно. Потом подняла голову.
– Людмила Петровна. Квартира ваша единоличная собственность. Это точно. Муж прописан – да, но не собственник. Вы хотите его выписать?
– Хочу.
– Добровольное согласие будет?
– Думаю, нет.
– Тогда через суд. Я могу подготовить вам иск. И заявление в паспортный стол. Параллельно – о расторжении брака. Если супруг не придёт – расторгнем через три месяца через суд.
– А если я хочу, чтобы он сам подписал?
Валентина Сергеевна улыбнулась.
– Можно попробовать. Я подготовлю соглашение. Вы приведёте его сюда – он подпишет. Если он трезвый, конечно. Если согласен.
– А как его заставить?
– Людмила Петровна, – мягко сказала нотариус. – Я подготовлю два комплекта документов. Первый – соглашение о добровольной выписке и разделе. Второй – исковое в суд. Вы покажете ему оба. И скажете – выбирай.
Я сидела и слушала эту женщину, которая за два часа перевернула мою жизнь на ровный, бумажный лад. Всё оказалось просто. Я столько лет терпела. А надо было – один визит.
Мы подписали доверенность на Риту. И Рита обещала сама отнести иск в суд, если Виктор откажется подписывать. Я оплатила пошлину – три тысячи. Заплатила нотариусу – ещё восемь. Итого одиннадцать тысяч – за свободу.
А домой я вернулась около часа, и Виктор был на кухне – без собутыльника на этот раз, слава богу. Сидел в трусах и майке, ел суп – мой суп, вчерашний.
– Где была?
– У нотариуса.
Он поднял голову.
– Зачем?
Я положила перед ним на стол две папки – одну синюю, одну красную.
– Витя. У меня к тебе разговор.
– Чего?
– Я выписываю тебя из квартиры.
Он отложил ложку – сначала аккуратно, потом снял руку со стола и поднял на меня глаза.
– Ты. Чего сказала?
– Выписываю. Квартира моя. Мамины деньги. Документы у меня есть. Ты не собственник, ты только прописан. Я имею право.
Он встал. Я отступила на шаг к двери – на всякий случай. Но он не кинулся, а просто стоял и смотрел на меня, как будто видел впервые.
– Ты. Людка. Ты с ума сошла.
– Нет, Витя. Я в своём уме. Впервые за все эти годы.
Я открыла синюю папку.
– Тут – согласие о добровольной выписке. Подписываешь – и через две недели тебя тут нет. Я ничего с тебя не беру. Алиментов не требую, денег не требую, за пятнадцать тысяч – прощаю. Уходишь чистым. Куда хочешь – к Гале, к Серёге, к матери твоей в Тулу. Куда хочешь.
Я открыла красную папку.
– Тут – иск в суд. О разводе и принудительной выписке. Если не подпишешь синюю – пойдёт в суд красная. Это займёт полгода. За эти полгода я подам на раздел, я покажу расписку от мамы. Ты не получишь ничего. Ни копейки, ни метра. И выпишут тебя всё равно. Только с позором.
Виктор молчал. Долго молчал.
– Люда, – сказал он. – Ты что, серьёзно?
– Серьёзно.
– Тридцать восемь лет прожили.
– Прожили.
– У нас дочь.
– Дочь взрослая. Тридцать пять. Живёт отдельно.
– Я же. Я же муж твой.
– Ты муж, который назвал меня приживалкой. В моей квартире. За моим столом.
Он опустился обратно на стул. Глаза его – мутные, испуганные. Впервые за много лет я видела в них страх. Не злость, не раздражение, не похмелье. Страх.
– Куда я пойду?
– К Гале. Она тебя любит. Она обрадуется.
– У неё однушка.
– А у тебя никакой не было бы, если бы не я. Ты забыл, Витя, – эта квартира моя. Всегда была моей. Я просто тебя столько лет пускала. А больше не пускаю.
Он сидел. Шевелил губами. Потом посмотрел на синюю папку.
– Если подпишу, ты никаких долгов не потребуешь?
– Никаких.
– И этой, пятнашки тоже?
– И её.
– И я могу вещи забрать?
– Всё что твоё. Всё забирай. До последнего носка.
Он ещё немного посидел. Потом взял ручку – ту самую, которой я расписывалась у нотариуса. Взял синюю папку. Открыл. Перечитал, водя пальцем по строчкам. Потом поставил подпись. Одну подпись, потом вторую, потом третью.
Молча встал и ушёл в комнату. Я слышала, как он открывает шкаф, как достаёт спортивную сумку, как кидает туда вещи.
Он вышел через сорок минут. С сумкой через плечо. Без пальто – было тепло. В руке – пакет с зубной щёткой и бритвой.
– Людка.
– Да, Витя.
– Ты об этом пожалеешь.
– Может быть.
Он постоял ещё пару секунд, как будто ждал, что я заплачу, кинусь на шею, скажу «прости», но я не кинулась.
Он пошёл к двери. Открыл. Обернулся ещё раз. Я стояла на кухне, у стола.
– Приживалка, – сказал он. И плюнул на пол.
Дверь захлопнулась.
Я осталась одна.
И я не двигалась. Стояла у стола, обеими руками упершись в столешницу. А в квартире было очень тихо. Впервые за все эти годы в моей квартире было тихо днём.
Потом я пошла в коридор и увидела плевок на полу. Взяла тряпку, смочила, вытерла, сполоснула и повесила обратно.
Вернулась на кухню. Села на стул, на котором сорок минут назад сидел Виктор. Положила руки на колени и просто сидела.
Столько лет.
На фотографии на серванте – мама в платке, молодая, смотрит прямо.
– Всё, мама, – сказала я вслух. – Всё. Никто меня не выгнал. Я сама выгнала.
Я заплакала, но это были не те слёзы, которые я плакала все эти годы – это были совсем другие.
Вечером я позвонила дочери.
– Ира, приезжай. Есть разговор.
– Мам, что случилось?
– Я выписала папу.
Молчание в трубке. Долгое.
– Мам. Давно пора было.
Ирина приехала через час с мужем, и они привезли пиццу и бутылку вина – полусладкого, которое я люблю. Сидели на кухне, смеялись, и Ира говорила, что лет пять уже ждала этого звонка. Зять молчал и улыбался.
– Мам, – сказала Ира, когда муж вышел покурить. – Ты молодец.
– Ты думаешь?
– Я знаю.
Я посмотрела на дочь. Взрослая женщина. С седыми прядями у висков. Выросла, пока я тут хлеб Виктору носила.
– Ирочка, – сказала я. – А ты не осуждаешь меня?
– За что, мама?
– Ну, он же отец твой. Столько лет вместе. И я его – за один день.
Ира помолчала.
– Мам. Ты ему все эти годы давала шанс. Каждый день давала. Он его не использовал. Ни одного. Не ты его за день. Он сам – за всю свою жизнь.
Мы легли спать в двенадцать, и Ира с мужем остались ночевать – в той самой комнате, где раньше храпел Виктор. Я спала в своей – одна, первый раз за долгое время.
Уснула быстро. Без таблеток.
Прошло три месяца.
Виктор живёт у Гали – в её однушке. Спят они, как мне рассказала одна общая знакомая, по очереди – Галя на диване, Виктор на раскладушке. Ругаются они там каждый день. Галя жалуется всем, что «брат невыносимый», но выгнать не может – всё-таки родная кровь.
А мне Галя не звонит. Но через общих знакомых передаёт. Что я, мол, «стерва», «змея подколодная», «мужа в шестьдесят три года на улицу выкинула». Что «у него и давление, и печень, и ничего у него теперь нет». Что «так настоящие жёны не поступают».
Соседи разделились – одни говорят «Люда, ты молодец», другие – «Витьку жалко, он же не совсем пропащий, можно было хоть пожить дать». Одна старушка с пятого этажа при встрече отворачивается, а другая обнимает и говорит: «Давно надо было».
Ирина звонит каждый день, приезжает раз в неделю, привозит продукты, новости и внучку мою, Полинку. Полинка – ей семь – рисует мне картинки: «Бабушка и цветок», «Бабушка и солнце», и я вешаю их на холодильник.
А с Витей я не вижусь. Он позвонил один раз, через две недели после ухода, пьяный в дым. Орал в трубку, что я «сгниёшь одна», что «никому не нужна буду». Я положила трубку, он перезвонил, и тогда я просто выключила телефон. Больше не звонит.
Квартира у меня теперь тихая и чистая, пахнет моим супом, моим кремом для рук, моими духами. Не перегаром, не Серёгой, а мной самой.
На серванте по-прежнему фотография мамы. Я иногда с ней разговариваю.
– Мам, – говорю. – Правильно я сделала?
Она молчит, но смотрит так, как будто – да, правильно.
А я вот теперь и сама не знаю, что думать.
То ли герой я, то ли чудовище. Прожили почти сорок лет. Всё-таки муж. Всё-таки больной. Всё-таки – мог бы остаться в углу, в своей комнате, дожить свои годы.
А может и не мог бы. Может, он бы меня и дальше поил Серёгой, снимал мою пенсию и называл приживалкой. А я бы терпела. Пока меня бы саму не вынесли.
Скажите, девочки. Вы как считаете – перегнула я? Или правильно сделала?
Рекомендуем почитать