Объявление на «Авито» Геннадий разместил в четверг вечером, между ужином из пельменей и третьей серией детектива. Написал честно: «Мужчина, 34 года, рост 178, свободен. Живу в однокомнатной хрущёвке на Ленина, 40. Ищу покорную, хозяйственную девушку для серьёзных отношений. Без вредных привычек и завышенных ожиданий».
А потом откинулся на продавленный диван и стал ждать.
Я знаю эту историю, потому что Геннадий, Генка, живёт через стенку от моей мамы. И мама, конечно, рассказала мне всё в деталях, потому что в нашем доме стены такие, что слышно, как сосед чихает.
Генка работал наладчиком на хлебозаводе. Смена через двое, зарплата тридцать восемь тысяч, если с премией. Квартира досталась от бабки: двадцать девять квадратных метров, потолки два сорок, совмещённый санузел с жёлтой плиткой, которую клали ещё при Брежневе.
Готовил он себе сам. Стирал тоже сам. И гладил рубашки перед сменой, хотя под спецовкой их всё равно никто не видел. Вот только по вечерам, когда садился на кухне с кружкой чая, тишина оглушала так, что хотелось включить телевизор на полную громкость.
«Мне не нужна королева», сказал он моей маме на лестничной клетке, когда она спросила про объявление. «Мне нужна нормальная баба. Чтоб борщ варила, не скандалила и была благодарна за то, что есть».
Мама кивнула. А потом пришла домой и позвонила мне.
«Слушай, Генка-то наш совсем с катушек слетел. Покорную ему, видишь ли. Борщ ему. Благодарную. За что благодарную-то? За хрущёвку с тараканами?»
Первой откликнулась Лариса. Ей было сорок два, работала кассиром в «Пятёрочке», разведена, сын-подросток живёт с бывшим мужем в Саратове. Невысокая, полноватая, с короткой стрижкой и усталыми карими глазами.
Генка открыл дверь, оглядел её и сказал:
«Проходи. Тапочки вон, синие».
Лариса переобулась. Прошла в комнату. Села на стул, потому что диван был завален одеждой.
«Чай будешь?» спросил Генка из кухни.
«Буду».
Он принёс две кружки. Одна с отколотой ручкой, вторая с надписью «Лучший рыбак». Ларисе досталась вторая.
«Так», начал Генка, усаживаясь возле. «Я человек простой. Работаю, не пью, ну почти. По праздникам. Квартира есть, сама видишь. Мне нужна женщина, которая будет рядом. Готовить, убирать, ну и вообще. Чтоб дома было тепло».
Лариса отпила чай. Обожглась. Подула.
«А я тебе зачем?» спросила она тихо.
«В смысле?»
«Ну, ты говоришь: готовить, убирать. Это я и дома делаю. Одна. Мне-то что с этого?»
Генка моргнул. Вопрос застал его врасплох, и он потёр переносицу, как делал всегда, когда не знал ответа.
«Ну... Семья. Вместе же лучше, чем одному».
«Кому лучше?»
Пауза повисла между ними, густая, как пар над кружкой. Лариса поставила чай на стол и встала.
«Ты хороший мужик, наверное. Но ты ищешь не жену. Ты ищешь домработницу, которая ещё и спасибо скажет. А мне такое не подходит. Я своё уже отработала».
Она ушла. Тапочки аккуратно поставила у порога.
Генка рассказал маме об этом через стену. Не специально, конечно. Просто разговаривал по телефону с другом Серёгой, а стены в хрущёвке, сами знаете.
«Серёг, ну ты прикинь! Пришла, чаю попила и свалила. Говорит, я домработницу ищу. Какую домработницу? Я нормальную семью хочу! Чтоб как у людей. Пришёл с работы, а дома ужин, чистота, жена. Это что, много?»
Серёга что-то ответил. Мама не расслышала.
«Да не, я не жадный! Я бы ей зарплату отдавал. Ну, часть. На продукты и на её там... Чего ей надо. Крем какой-нибудь. Я не против».
Мама в тот вечер позвонила мне снова.
«Часть зарплаты, говорит. На крем. Щедрость-то какая, прям рыцарь в панельных доспехах».
Вторая кандидатка появилась через неделю. Звали её Вика, двадцать шесть лет, длинные светлые волосы, рост сто семьдесят, худенькая. Работала администратором в салоне красоты. Генка, когда открыл дверь, аж выпрямился.
«Ого», сказал он. И тут же добавил: «В смысле, привет. Заходи».
Вика зашла. Огляделась. Провела пальцем по подоконнику и посмотрела на палец.
«Давно ремонт делал?»
«А зачем? Стены стоят, крыша не течёт. Живу нормально».
Вика села на диван, предварительно сдвинув стопку футболок. Достала телефон, что-то посмотрела.
«Слушай, а ты правда написал „покорную"? Это как?»
«Ну, чтоб не спорила по каждому поводу. Чтоб мужика уважала. Чтоб понимала, что мужчина в доме главный».
«Главный в чём?»
Генка задумался. Этот вопрос ему ещё никто не задавал, и он почесал затылок, подбирая слова.
«Ну, в решениях. Куда деньги, куда в отпуск, какой телевизор купить. В мужских вопросах».
«А женские вопросы это какие?»
«Готовка, уборка, ну... Уют».
Вика убрала телефон в сумку. Посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то среднее между жалостью и любопытством.
«Гена, а ты когда последний раз с женщиной встречался? Ну, нормально. Не по объявлению».
Он покраснел. От шеи вверх, до самых ушей.
«Три года назад. Но это не важно. Она ушла, потому что ей в Москву надо было. Карьера, то-сё».
«А может, не поэтому?»
«А почему?»
Вика встала, закинула сумку на плечо.
«Может, потому что ты ищешь не человека рядом, а обслуживание. Ты вот мне за десять минут ни одного вопроса не задал. Ни чем я занимаюсь, ни что люблю, ни какой фильм последний смотрела. Тебе вообще не интересно, кто я. Тебе интересно, что я могу для тебя делать».
Дверь закрылась. Генка сел на диван. Футболки посыпались на пол.
Мама услышала, как он в тот вечер не включил телевизор. Это было странно, потому что Генка всегда включал телевизор. Даже когда спал. Тишина за стеной длилась три часа, а потом раздался звук, который мама описала мне так: «Как будто мужик плачет, но очень старается, чтобы никто не услышал».
Я не знаю, плакал ли Генка на самом деле. Но утром он снял объявление.
Прошёл месяц. Мама звонила мне каждую неделю и докладывала обстановку. Генка ходил на работу, возвращался, готовил. Но что-то изменилось. Он стал выносить мусор каждый день, а не раз в три дня. Купил новые шторы. Бежевые, в мелкий цветочек. Мама видела, как он нёс их из «Фикс Прайса» в пакете.
«Шторы, представляешь?» сказала мама. «Генка! Который три года с одним полотенцем на кухне жил!»
А потом случилось вот что.
В нашем доме на первом этаже есть прачечная. Ну, не прачечная, а подвальное помещение, которое одна предприимчивая женщина, Тамара Ивановна, переделала под стиралки. Три машинки, сушилка, и стоит это сорок рублей за цикл. Половина дома туда ходит, потому что в хрущёвках ванные такие, что стиральную машину ставить некуда.
Генка тоже ходил. И вот в субботу утром он столкнулся там с Нелли.
Нелли было тридцать один. Она переехала в наш дом два месяца назад, снимала квартиру на четвёртом этаже. Невысокая, с тёмными вьющимися волосами, собранными в хвост, круглые очки, веснушки на носу. Работала ветеринарным фельдшером в клинике на Мира, 12.
Она загружала бельё в машинку, когда Генка вошёл со своим пакетом.
«Занято?» спросил он.
«Вторая свободна», ответила Нелли, не оборачиваясь.
Он загрузил вещи. Засыпал порошок. Нажал кнопку. И сел на скамейку ждать, потому что если уйдёшь, соседские дети могут остановить машинку и напихать туда фантиков. Было уже.
Нелли тоже села. Достала книгу.
Генка покосился. На обложке был нарисован кот в скафандре.
«Это про что?» спросил он.
Нелли подняла глаза. Поправила очки.
«Про кота, который летит на Марс. Фантастика, но смешная. Хочешь, дам почитать, когда закончу?»
«Я не особо читаю», признался Генка.
«А зря. Тут есть момент, где кот чинит двигатель корабля хвостом. Я на весь автобус засмеялась вчера».
Генка улыбнулся. Впервые за долгое время, по словам мамы, которая как раз спускалась в подвал за своим бельём и всё видела.
Они стали пересекаться в прачечной каждую субботу. Не специально. Или специально. Мама считала, что Генка подгадывал время, потому что стал стирать ровно в девять утра, хотя раньше приходил когда попало.
Через три недели он спросил:
«Нелли, а ты кошек лечишь?»
«И кошек, и собак. И одного попугая, который матерится».
«Серьёзно?»
«на 100%. Хозяйка привела его с простудой, а он на весь кабинет орёт такое, что санитарка покраснела. Я ему говорю: „Кеша, ты в приличном месте". А он мне: ну, вы поняли».
Генка рассмеялся. Громко, от живота. Мама потом сказала, что давно такого не слышала через стенку.
«Слушай», сказал он, и голос стал серьёзнее. «Можно тебя на кофе пригласить? Тут за углом есть нормальная кофейня. Ну, не кофейня, а палатка, но кофе хороший».
Нелли закрыла книгу. Посмотрела на него поверх очков.
«Можно. Но я предупреждаю: я не покорная».
Генка покраснел так, что даже уши стали малиновыми.
«Ты читала?»
«Весь дом читал, Гена. Тамара Ивановна распечатала и на доску объявлений повесила. Для смеху».
Он закрыл лицо руками. Застонал. Нелли засмеялась.
«Ладно, не умирай. Пойдём за кофе. Расскажешь, зачем тебе покорная».
Они сидели за пластиковым столиком у палатки «Кофе с собой» на углу Ленина и Пролетарской. Апрель, ветер, но солнце уже грело. Нелли обхватила стаканчик обеими руками и смотрела на Генку, ожидая ответа.
«Я не знаю, зачем написал это слово», сказал он. «Ну, покорная. Мне казалось, что нормальные отношения, это когда мужик решает, а женщина поддерживает. У деда с бабкой так было. У родителей... Ну, там сложнее, но отец всегда говорил, что мужчина должен быть главным».
«А мама что говорила?»
Генка замолчал. Отпил кофе. Обжёгся, поморщился.
«Мама ничего не говорила. Она вообще мало говорила. Делала всё молча. Готовила, стирала, на работу ходила, потом опять готовила. Отец приходил, садился перед телевизором, и она ему тарелку несла. Каждый день. Двадцать семь лет».
«И ты хочешь так же?»
Он посмотрел на неё. Долго. И потом сказал то, чего сам от себя не ожидал.
«Нет. Я не хочу так же. Мама умерла в пятьдесят четыре. Инфаркт. Отец после два года прожил, потому что не умел даже яичницу пожарить. Сидел в этой квартире и медленно угасал. И я вдруг понял, что он не был главным. Он был беспомощным. А мама не была покорной. Она просто устала спорить».
Нелли ничего не сказала. Просто положила ладонь на его руку. Генка не убрал.
Мама позвонила мне в тот вечер в восьмом часу.
«Пришёл с какой-то. Маленькая, в очках, кудрявая. Смеялись на лестнице. Он ей дверь открыл и сказал „проходи, только не смотри на обои, я их скоро сдеру". Представляешь? Обои сдерёт! Которые тридцать лет висят!»
Я спросила, как выглядит девушка. Мама описала: «Симпатичная, но не модель. Нормальная. Живая. И знаешь что? Она ему при мне сказала: „Гена, у тебя тапочки все дырявые, давай завтра новые купим". И он не обиделся. Он сказал: „Давай". Понимаешь? Давай! Генка, который три года в одних тапках ходил!»
Они встречались всё лето. Не съезжались. Нелли сказала сразу: «Я к тебе перееду, когда пойму, что ты живёшь со мной, а не пользуешься мной. И когда обои сдерёшь».
Генка сдирал обои две недели. Сам. По вечерам после смены. Мама слышала, как он скребёт стены и матерится, потому что под обоями оказалась газета 1974 года, а под ней ещё одни обои.
Нелли приходила по выходным, приносила валики и краску. Они красили стены вместе, и мама говорила, что через стенку слышно, как они спорят, какой цвет лучше.
«Бежевый!» кричал Генка.
«Серо-голубой!» отвечала Нелли.
«Это вообще что за цвет?»
«Это цвет, в котором хочется жить, а не выживать!»
Покрасили в серо-голубой. Генка потом признался маме на лестнице, что ему нравится. «Как будто квартира стала больше», сказал он, разводя руками, словно стены и правда раздвинулись.
Но не всё шло гладко. Конечно, не шло.
В августе Генка пришёл с работы злой. Премию срезали, начальник наорал, и он влетел в квартиру, швырнул ключи на тумбочку и крикнул:
«Нелли, есть жрать?»
Она сидела на кухне с ноутбуком. Писала отчёт по клинике. Подняла глаза.
«Нет».
«Почему?»
«Потому что я работала до семи, потом ехала час в автобусе, потом села писать отчёт, который нужен завтра к девяти. А ты?»
«Что я?»
«Ты пришёл в шесть. Два часа назад. Мог бы сварить макароны».
Генка открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
«Я мужик. Я работаю».
Нелли сняла очки. Положила их на стол. Это был плохой знак, потому что без очков она видела плохо, очевидно, не собиралась смотреть ему в глаза. Она собиралась смотреть внутрь себя и решать.
«Гена, я тоже работаю. Восемь часов в день. На ногах. С животными, которые кусаются, царапаются и писают мне на халат. Потом я еду в автобусе, в котором пахнет так, что хочется плакать. И если ты считаешь, что я должна стоять у плиты, потому что ты „мужик", то мне есть куда уйти. У меня квартира этажом выше».
Тишина.
Генка сел на табуретку. Потёр переносицу. Привычка из детства.
«Макароны, говоришь?»
«С сыром, если есть».
Он встал, достал кастрюлю. Налил воды. Поставил на плиту.
«Сыра нет. Есть сосиски».
«Пойдёт».
Мама слышала этот разговор целиком. Позвонила мне в половине одиннадцатого.
«Он макароны варил! Сам! И сосиски порезал! И знаешь что самое удивительное? Они потом сидели на кухне и ели вместе, и он ей рассказывал про начальника, а она ему про попугая, который выучил новое слово. И смеялись. Понимаешь? Не ругались, а смеялись. После ссоры!»
Я сказала маме, что это норма. Что так и должно быть.
«Нормально?» переспросила мама. «Это у вас, молодых, нормально. А я тридцать лет с твоим отцом прожила, и он ни разу в жизни макароны не сварил. Ни разу. А когда я болела, приносил мне чай и говорил: „Выздоравливай быстрее, есть охота". Вот так мы жили».
К октябрю Нелли переехала. Официально. С тремя коробками, фикусом и котом по имени Шпрот. Шпрот был рыжий, толстый, с надорванным левым ухом и характером боксёра на пенсии.
Генка кота не хотел.
«Он всю мебель раздерёт!»
«Какую мебель, Гена? Диван, которому двадцать лет?»
«Он на мой диван, между прочим, ещё бабка копила!»
«Вот именно».
Шпрот решил вопрос сам. В первый же вечер запрыгнул Генке на колени, свернулся калачиком и заурчал. Генка сидел, не шевелясь, двадцать минут, потому что боялся его разбудить.
«Предатель», сказала Нелли коту. «Я тебя десять месяцев кормлю, а ты к первому встречному на колени».
Шпрот приоткрыл один глаз и зевнул.
К Новому году Генка изменился так, что мама не узнавала его голос через стенку. Не в том смысле, что он стал другим человеком. Он стал собой, но настоящим. Без панциря из «я мужик, мне положено, мне должны».
Он научился варить борщ. Не сразу. Первый раз пересолил так, что Шпрот, понюхав миску, развернулся и ушёл. Второй раз забыл свёклу. Но к третьей попытке получилось.
«Нормальный борщ», сказала Нелли, доедая вторую тарелку. «Не как у мамы, но вполне».
«А какой у мамы?»
«У мамы идеальный. Но мама тридцать лет его варит. Ты на третьей попытке. Дай себе время».
Генка улыбнулся. Нелли вытерла губы салфеткой и добавила:
«И капусту мельче режь. А то как лопухи плавают».
Под Новый год мама пришла к ним в гости. Впервые за все годы соседства Генка пригласил. Нелли открыла дверь, усадила маму на новый (новый!) стул, налила чаю в кружку без сколов.
Мама оглядела квартиру. Серо-голубые стены, чистые занавески, на подоконнике фикус, на полке книги. Три штуки. Одна про кота в скафандре.
«Хорошо у вас», сказала мама.
Генка вышел из кухни в фартуке. В фартуке! С надписью «Шеф-повар Гена».
«Тамара Петровна, оливье будете? Сам делал. Нелли только горошек открыла, потому что я банку не могу, у меня открывалка сломалась».
Мама посмотрела на него. Потом на Нелли. Потом снова на него.
«Буду», сказала она. И голос у неё дрогнул.
Мама позвонила мне первого января, в десять утра.
«Знаешь, я всё думаю про Генку. Про объявление его дурацкое. Покорную он искал. А нашёл Нелли, которая ему в первый же день сказала, что не покорная. И вот смотри: он счастлив. Впервые за все годы, что я его знаю. Борщ варит, кота гладит, обои содрал. Живой стал».
Она помолчала.
«А я вот думаю: может, отец мой тоже был бы счастлив, если бы кто-то ему вовремя сказал, что покорная жена это не счастье. Это удобство. А удобство и счастье, знаешь, совсем разные вещи».
Я молчала. За окном падал снег.
«Ладно», сказала мама. «С Новым годом тебя. Приезжай. Генка обещал свой борщ принести. Говорит, четвёртая попытка. Капусту мельче порезал».
Я приехала через неделю. Борщ был хороший. Не идеальный, но честный. Как и сам Генка, который сидел на своей крошечной кухне в хрущёвке на Ленина, 40, рядом с женщиной, которая не была покорной. Которая спорила с ним из-за цвета стен, заставляла варить макароны и притащила рыжего кота с характером.
Шпрот спал на холодильнике. Нелли читала новую книгу. Про собаку, которая стала мэром маленького города. Генка мыл посуду.
Сам.
Рекомендуем почитать