Свекровь приехала в октябре двадцать третьего с одной сумкой и словами: «На пару дней, пока батареи починят». Батареи в её квартире действительно текли – Фёдор ездил смотреть, вернулся и сказал: «Мам поживёт у нас, пока сантехник не сделает. Дня три-четыре».
Сейчас апрель двадцать шестого. Зоя Константиновна уже не живёт у нас. Но до недавнего времени жила – два с половиной года. Сантехник давно починил батареи. А она осталась.
Первый месяц прошёл незаметно. Зоя Константиновна вставала в шесть, варила кашу на всех – овсяную, на воде, с щепоткой соли. Я вставала в семь и находила на плите кастрюлю с кашей и записку:
«Маргарита, каша готова, не разогревай – так полезнее».
Я ела холодную кашу и молчала. Фёдор ел и хвалил. Дочка Поля, ей тогда было одиннадцать, морщилась, но ела тоже – бабушка смотрела.
К ноябрю Зоя Константиновна переставила мою посуду в шкафу. Тарелки – по размеру, кружки – ручками в одну сторону, кастрюли – по убыванию. Я открыла шкаф и не нашла свою чашку – белую, с подсолнухом, которую привезла ещё из общежития.
– Я убрала её, – сказала свекровь. – Щербатая, негигиенично. Вот новая.
Новая была бежевая, с розочкой. Я пила из неё чай и чувствовала себя гостьей в собственном доме.
К Новому году Зоя Константиновна освоила кухню целиком. Составила меню на неделю, повесила на холодильник – написано аккуратно, фломастером, с указанием калорий. Понедельник: овсяная каша, щи из свежей капусты, гречка с курицей. Вторник: рисовая каша, суп-лапша, тушёные овощи. И так далее.
Я работаю из дома – фриланс, перевожу техническую документацию с английского. Обедаю когда получится, иногда в два, иногда в четыре. Зоя Константиновна обедала ровно в час. Если я не выходила из комнаты к часу, она стучала:
– Маргарита, обед стынет.
Я выходила. Ела щи. Возвращалась к работе. Потом обнаружила, что свекровь вымыла мою чашку с кофе – вылила недопитый кофе в раковину. Раковина ещё пахла молотым кофе, а чашка стояла на сушилке, вверх дном, мокрая.
«Кофе после обеда вредно», – объяснила она.
Весной двадцать четвёртого я попыталась поговорить с Фёдором.
– Когда твоя мама вернётся к себе?
– Ей там одиноко, Рита. Ты же видишь – она тут при деле. И Поле помогает с уроками.
– Поле двенадцать. Она сама делает уроки.
– Ну, присматривает.
– Фёдор, она переставила всю посуду. Выбросила мою чашку. Составляет мне расписание обедов.
Он вздохнул.
– Мам – человек системный. Она не со зла.
– Я не говорю, что со зла. Я говорю, что это мой дом.
– Наш дом, – поправил он.
– Да. Наш. Но не её.
Фёдор не ответил. Включил телевизор.
Год второй. Зоя Константиновна перешла на новый уровень. Теперь она не просто готовила – она контролировала. Проверяла, что я покупаю в магазине. Пересчитывала сдачу. Один раз спросила при Поле: «Маргарита, зачем ты купила авокадо? Оно дорогое и невкусное».
Я стояла с пакетом из «Пятёрочки» и смотрела на женщину, которая жила в моей квартире семнадцать месяцев «на пару дней». Авокадо стоило сто сорок рублей – не бриллиант. Я зарабатывала нормально, а она со своей пенсии не вносила ни рубля за коммуналку.
– Я люблю авокадо, – сказала я.
– Это мода, – ответила Зоя Константиновна. – Раньше никто не ел, и ничего.
Она повернулась и ушла в свою комнату – мою вторую комнату, в которой раньше стоял мой рабочий стол, мой стеллаж с книгами и мой диван. Теперь там стояла её кровать, её тумбочка и её телевизор, который работал до одиннадцати вечера.
Поля заговорила первой. Ей было тринадцать, и она сказала то, что я не могла сформулировать два года:
– Мам, почему бабушка решает, что мы едим?
– Бабушка помогает.
– Бабушка командует. Она вчера сказала, что мне нельзя красить ногти до шестнадцати. Это вообще нормально?
Я посмотрела на дочь – на её ногти, покрытые прозрачным лаком, на её сжатые губы, на прямой взгляд, такой похожий на мой. И поняла: если не я, то Поля. Кто-то в этом доме скажет «хватит». Лучше – я.
Накануне я наорала на Фёдора из-за немытой сковородки. Он был ни при чём, сковородка – тоже. Просто накопилось. Ночью лежала, смотрела в потолок и думала: утром скажу. Или сейчас, или никогда.
Разговор случился в субботу, за завтраком. Зоя Константиновна поставила на стол овсянку. Я положила рядом тосты с авокадо.
– Маргарита, я же говорила...
– Зоя Константиновна, – сказала я. Спокойно. Без крика. – Мне нужно с вами поговорить.
Фёдор поднял голову от тарелки. Поля замерла с ложкой.
– Вы живёте у нас два года и пять месяцев. Я вас не выгоняю. Но я хочу, чтобы в моём доме решения принимала я. Что мы едим. Какую посуду используем. Когда обедаем.
Зоя Константиновна выпрямилась.
– Я просто помогаю.
– Вы контролируете. Это разные вещи. Вы выбросили мою чашку. Вы составили расписание, которое я не просила. Вы проверяете мои покупки. Два года я молчала, потому что вы – мать Фёдора. Но это мой дом, и я имею право есть авокадо, когда захочу.
Тишина. Фёдор смотрел в тарелку. Поля – на меня.
Зоя Константиновна встала. Вышла из кухни. Закрыла дверь своей комнаты – аккуратно, без хлопка.
Фёдор пришёл ко мне вечером. Сел на край кровати.
– Ты обидела маму.
– Я сказала правду.
– Она старый человек. Ей привычнее так.
– Фёдор. Ей привычнее – у себя дома. Батареи давно работают. Квартира стоит пустая. Она живёт здесь не потому, что ей некуда идти, а потому, что ты не можешь сказать ей «мам, пора».
Он молчал. Потом:
– Я поговорю.
Говорил он три дня. Я не слышала, о чём – они закрывались на кухне, шептались. На четвёртый день Зоя Константиновна вышла к завтраку в своём пальто.
– Я поеду домой, – сказала она. – Посмотрю, как там. Может, ремонт затеять.
– Хорошо, – ответила я.
Она уехала с одной сумкой – той же, с которой приехала два года и пять месяцев назад. На кухне остался её список меню на холодильнике. Я сняла его, сложила и убрала в ящик – не выбросила. Не потому что буду по нему готовить. Рука не поднялась. Она ведь это всё не со зла писала – ей просто не хватало людей в пустой квартире, вот и цеплялась за наш быт как за свой.
Зоя Константиновна вернулась к себе. Приезжает по субботам – к обеду. Я готовлю сама. Иногда – щи из свежей капусты, как в её расписании. Иногда – тосты с авокадо.
Белая чашка с подсолнухом нашлась на антресолях – Зоя Константиновна не выбросила, только убрала. Я поставила её на полку, рядом с бежевой, с розочкой. Пью из обеих. По настроению.
Поля красит ногти. Фёдор звонит матери каждый вечер. Я обедаю когда хочу – иногда в час, иногда в четыре, иногда не обедаю вовсе.
Кастрюли в шкафу стоят не по размеру. И мне так – нормально.
А вам?