Пальмы, бассейн, белые шезлонги. Буклет лёг на стол поверх органайзера с маминым таблетками — утро-день-вечер, утро-день-вечер. Галина держала в пальцах капсулу от давления и смотрела на мужа, который улыбался так, будто принёс подарок.
— Нам надо серьёзно поговорить, — сказал Андрей тем голосом, каким обычно объявлял о повышении. — Я всё продумал.
Шесть лет совместной жизни. Второй брак для обоих. Она думала, что уже научилась читать его лицо, но сейчас там было что-то новое. Нетерпение.
Зинаида Павловна перенесла микроинсульт в январе. Не тяжёлый, врачи говорили — повезло. Но с тех пор левая рука слушалась плохо, иногда путались слова, а по ночам мама боялась оставаться одна. Галина перевезла её к себе в феврале, когда стало понятно, что в своей однушке на пятом этаже без лифта она жить больше не может.
— Временно, — сказала тогда Галина мужу. — Пока она не окрепнет.
— Конечно, — ответил Андрей. — Это же твоя мама.
Сейчас он сидел напротив, листал буклет и говорил про горящие путёвки на конец мая. Прямой рейс, система браслетов, анимация вечером.
— Андрей, мама же... Я не могу её оставить.
— Вот об этом я и хочу поговорить.
Он достал из кармана рубашки сложенный вчетверо листок. Развернул. Там был список — напечатанный, аккуратный, по пунктам.
— Я навёл справки. Есть пансионат в Подольске, рейтинг хороший, отзывы проверял. Восемьдесят пять тысяч в месяц, но если платить сразу за год — скидка десять процентов. У неё же пенсия двадцать две тысячи? Значит, нам доплачивать примерно шестьдесят. Вполне подъёмно.
Галина смотрела на этот список и не могла заставить себя взять его в руки.
— Ты хочешь... сдать мою маму в дом престарелых?
— Я хочу, чтобы мы наконец начали нормально жить. — Андрей положил буклет поверх списка. — Гала, ей там будут помогать круглосуточно. Профессионалы, медсёстры, всё как положено. А ты? Ты на себя посмотри — за три месяца постарела на пять лет.
— Это моя мама, — повторила Галина, и собственный голос показался ей чужим.
— Я понимаю. Но послушай. — Он наклонился вперёд, как будто объяснял очевидную вещь упрямому ребёнку. — У нас с тобой осталось, ну, лет двадцать нормальной активной жизни. А потом что — артрит, давление, самим помощь понадобится. И эти двадцать лет мы проведём как? С утками и подгузниками?
— Она не носит подгузники.
— Пока не носит.
Он сказал это спокойно, просто констатируя факт. Галина вдруг почувствовала, как органайзер с таблетками впивается в ладонь — оказывается, она всё ещё его держала.
Они познакомились на корпоративе общих знакомых. Галина тогда уже три года была разведена, дочь Катя заканчивала институт, и жизнь казалась серой, пустой, законченной. А Андрей — весёлый, уверенный в себе, с крепкими руками и привычкой решать проблемы — появился в нужный момент.
— Твоя семья — моя семья, — говорил он на второй год отношений, когда обсуждали, съезжаться или нет. — Мне сорок шесть, Гала. Я своё отбегал. Хочу дом, жену, чтобы борщ на плите. Хочу быть нужным.
Она тогда поверила. Потому что очень хотела поверить.
— Ты же сам говорил, — начала она сейчас, — что семья...
— Ну мало ли что я говорил. — Он отмахнулся. — Шесть лет назад было шесть лет назад. Ты мне про семью, а я тебе про реальность. Смотри: путёвка на двоих — сто восемьдесят тысяч. Плюс у меня премия в июне будет. Это можно на первый взнос за машину. Солярис уже на ладан дышит.
— То есть ты уже всё распланировал, — сказала она медленно. — Путёвку, машину. А когда ты собирался со мной посоветоваться?
— А я что сейчас делаю?
Он улыбался. Искренне, открыто — как человек, который принёс хорошую новость и ждёт благодарности.
Галина встала и налила себе воды из фильтра. Руки подрагивали, и она злилась на себя за это.
— Андрей, я не могу отдать маму чужим людям.
— Почему чужим? Там специалисты. С образованием, с опытом. Думаешь, ты лучше них знаешь, как за ней ухаживать?
— Я её дочь.
— Вот именно. — Он хлопнул ладонью по столу, но не зло, а как бы подводя итог. — Ты её дочь, а не сиделка. Ты заслуживаешь нормальной жизни. Мы оба заслуживаем.
— А она не заслуживает?
Андрей вздохнул — тяжело, показательно.
— Гала, давай честно. Твоей маме семьдесят семь лет. Она после инсульта. Сама говорила — врачи сказали, может быть повторный. И что тогда? Ты бросишь работу, будешь сидеть с ней круглосуточно? А жить на что? На мою зарплату одну?
— Я тридцать лет работаю, у меня есть сбережения.
— Которые мы откладываем на нашу старость. На нашу, Гала. Не на...
Он не договорил, но она поняла.
— Договаривай. Не на что?
— Не на содержание человека, который... — Он запнулся, подбирая слова. — Который всё равно... Ну ты же понимаешь.
— Нет. Не понимаю. Объясни.
Андрей откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.
— Ладно. Хочешь прямо — будет прямо. Твоя мама не поправится. Так? Врачи так сказали. Ей будет хуже, не лучше. И чем дольше ты будешь за ней ухаживать, тем больше это будет тебя разрушать. И нас. И наши планы.
— Какие планы?
— Нормальные человеческие планы. Путешествовать, пока можем. Дачу достроить наконец, там веранда третий год в состоянии «завтра начнём». Пожить для себя, понимаешь? Мы столько работали, столько вкладывали, и что — теперь всё пустить на памперсы и лекарства?
Галина поставила стакан на стол. Вода в нём дрожала.
— Ты говоришь о моей маме как о статье расходов.
— А это и есть статья расходов. — Он даже не покраснел. — Деньги есть деньги. Время есть время. Их нельзя напечатать, их нельзя вернуть. И я не хочу тратить и то, и другое на обязательства, которые я не брал.
Вот тут она наконец услышала это. Ключевое.
— Не брал?
— Я женился на тебе, а не на твоей матери.
Он сказал это так просто, будто произнёс что-то само собой разумеющееся. Как «сегодня вторник» или «хлеб закончился».
Галина молча смотрела на него — на этого человека, с которым делила постель шесть лет, которому готовила завтраки, которому верила. Который говорил ей «я люблю тебя» каждое утро. И сейчас она вдруг увидела его словно впервые.
Ему пятьдесят два. Располневший, с намечающейся лысиной, с вечными жалобами на спину после сидячей работы. Он не был красавцем, когда они познакомились, и не стал им теперь. Она выбрала его за другое — за надёжность. За то, что он казался взрослым.
А он выбрал её — за что? За удобство?
— Андрей, — сказала она наконец, — а если бы это ты заболел? Если бы тебе нужен был уход?
Он дёрнул плечом.
— Это другое.
— Чем другое?
— Тем, что я — твой муж. А она — нет.
— Она — моя мать. Которая меня вырастила. Которая тридцать лет работала на заводе, чтобы я в институте училась. Которая...
— Гала, хватит. — Он поднял руку, останавливая. — Я не спорю, что она хороший человек. Но хорошие люди тоже старятся и тоже уходят. Рано или поздно. И я не хочу, чтобы мы положили на это лучшие годы своей жизни.
— Лучшие годы? Мне пятьдесят два. Какие лучшие годы?
— Вот именно! — Он подался вперёд, глаза блеснули. — Тебе пятьдесят два, мне пятьдесят два. Мы не молодеем. И каждый год, который мы проводим здесь, с утками и клизмами, — это год, который мы не провели там. — Он ткнул пальцем в буклет с пальмами. — Понимаешь?
Из комнаты послышался тихий звук — скрип двери. Галина повернулась.
Мама стояла в дверном проёме. Левая рука, как обычно, прижата к телу. Байковый халат, стоптанные тапочки. Седые волосы собраны в неровный хвостик — сама не могла причесаться, но каждое утро просила, потому что «не буду же я расхристанная ходить».
— Мам, ты чего встала? Тебе лежать надо.
— Я попить хотела. — Зинаида Павловна сделала шаг в кухню, держась за косяк. Посмотрела на Андрея, на буклеты на столе, на лицо дочери. — Я слышала.
— Мам...
— Всё слышала. — Она говорила тихо, но твёрдо, и слова не путались — видимо, хороший день. — Он прав.
Галина замерла.
— Что?
— Он прав, дочка. Ты молодая ещё. Должна жить. Ездить куда-то. — Зинаида Павловна перевела взгляд на буклет. — Турция, да? Красиво там, наверное.
Андрей заёрзал на стуле. Он явно не ожидал такого поворота.
— Вот видишь, — начал он, — даже Зинаида Павловна понимает...
— Я не с тобой разговариваю. — Мама посмотрела на него, и в её глазах было что-то, от чего Андрей осёкся. — Я с дочерью разговариваю. Своей дочерью.
Она подошла к столу, тяжело, волоча левую ногу. Села на свободный стул. Взяла буклет здоровой рукой, повертела.
— Красивые картинки. — Положила обратно. — Только знаешь что, Галочка. Я твоего отца сорок два года знала. Он однажды сказал мне — помнишь, нет? — сказал: человека видно не по тому, как он себя ведёт, когда всё хорошо. А по тому, как он себя ведёт, когда трудно.
Она помолчала, глядя в сторону.
— Отец твой три года за своей матерью ухаживал. Сам, своими руками. Памперсы менял, на руках носил, когда она ходить перестала. Я ему говорила — давай сиделку наймём, у нас же деньги есть. А он говорит — не могу. Она меня вырастила, Зина. Теперь моя очередь.
— Это было другое время, — вставил Андрей. — Тогда пансионатов таких не было.
— Были. — Зинаида Павловна посмотрела на него. — Всё было. Отец просто другой был. — Она снова повернулась к Галине. — Я вот что хочу сказать, дочка. Я в этот дом престарелых поеду. Если ты решишь. Поеду и слова не скажу. Потому что я тебе всю жизнь дала, а теперь твоя жизнь — это твоя жизнь. Только ты потом подумай — кто рядом окажется, когда тебе семьдесят семь стукнет? Кто тебе таблетки раскладывать будет? Кто ночью воды принесёт?
Она встала, так же тяжело, и пошла обратно к двери.
— Мам, постой...
— Попить мне принеси, дочка. Устала я что-то.
Галина догнала её в коридоре, взяла под руку, довела до комнаты. Принесла воды. Поправила одеяло. Мама закрыла глаза, но не спала — Галина видела, как подрагивают веки.
— Я не отдам тебя, — сказала она тихо. — Слышишь? Никуда не отдам.
Мама не ответила. Только сжала её руку — слабо, но ощутимо.
Галина вернулась на кухню.
Андрей всё ещё сидел за столом. Буклеты он собрал в стопку, список убрал в карман. На лице было выражение человека, которого несправедливо обидели.
— Ну что, поговорили? — спросил он. — Надеюсь, ты хоть теперь понимаешь, что она сама согласна.
— Она не согласна. Она хочет, чтобы я была счастлива.
— Вот именно! И я хочу того же. Гала, подумай головой. Она сама сказала — решать тебе. Значит, она не против.
Галина смотрела на мужа и думала о том, как он ловко выворачивает слова. Мама сказала «я поеду, если ты решишь» — и он услышал «я согласна». Мама говорила о том, что отец был другим — и он услышал «было другое время».
Он слышал только то, что хотел слышать.
— Андрей, а если бы это была твоя мама?
Он дёрнулся.
— Причём тут моя мама? Моя мама здорова.
— Но если бы она заболела. Ты бы её тоже — в пансионат?
— Это гипотетический вопрос.
— Ответь.
Он помолчал. Потом пожал плечами.
— Если бы было нужно — да. Там профессионалы. Я же не медбрат.
— И ты бы ездил к ней?
— По выходным, наверное. Как все.
— По выходным, — повторила Галина. — Два часа в неделю.
— А сколько надо? Гала, она бы там была под присмотром двадцать четыре часа. Чего тебе ещё?
Он не понимал. Искренне не понимал, что с ним не так.
— Я хочу, чтобы ты ушёл.
Она сама удивилась, что сказала это вслух.
Андрей моргнул.
— Что?
— Ушёл. Сегодня.
— Гала, ты чего? — Он засмеялся, нервно. — Из-за чего? Мы просто разговариваем.
— Мы не разговариваем. Ты мне объясняешь, почему я должна выбрать между тобой и мамой.
— Я не так сказал.
— Ты именно так сказал. Ты сказал — женился на мне, а не на ней. Это значит — или я, или она. Так?
Он встал. Прошёлся по кухне. Остановился у холодильника, на котором висели магнитики из их прошлых поездок — Сочи, Калининград, Казань.
— Гала, ты сейчас на эмоциях. Давай завтра поговорим, когда успокоишься.
— Я спокойна. Уходи.
— Это мой дом тоже, если ты забыла.
— Квартира записана на меня. Ты сюда въехал. Значит, можешь выехать.
Квартиру Галина получила в наследство от бабушки ещё до знакомства с Андреем. Он прописан не был — сам когда-то отказался, говорил, что это формальности.
— Ты меня выгоняешь? — Он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Из-за...
— Уходи, Андрей.
Она повторила это в третий раз, и голос не дрогнул. Пять минут назад её трясло, а сейчас внутри была странная тишина.
— Я не уйду. Это истерика. Ты сама завтра пожалеешь.
— Может, и пожалею. Но ты всё равно уходишь.
— Гала...
— Андрей. Пожалуйста. Просто уйди.
Что-то в её голосе, наверное, наконец дошло до него. Он смотрел на неё долго, молча. Потом резко развернулся и пошёл в комнату.
Галина слышала, как он хлопает дверцами шкафа. Как швыряет вещи в сумку. Как чертыхается, когда что-то падает. Она стояла на кухне и смотрела на буклет с пальмами, который он забыл забрать.
Через двадцать минут хлопнула входная дверь.
Она просидела на кухне до темноты. Не включала свет. Смотрела, как меркнут тени, как фонарь за окном разгорается жёлтым. Несколько раз вставала проверить маму — та спала, дышала ровно.
Около десяти позвонила дочь.
— Мам, привет. Как вы там?
— Нормально, Кать. Бабушка спит.
— А чего голос такой?
— Устала просто.
Катя не стала расспрашивать — у неё своих забот хватало, двое детей, муж, работа. Поговорили пять минут о детских болячках и садике, попрощались.
Галина легла в пустую кровать. Полка, где раньше лежали Андреевы книги — он любил детективы, — теперь зияла пустотой. Он забрал всё, даже зарядку от телефона. Только запах остался — его одеколон, какой-то морской, резкий.
Она лежала без сна и думала о том, что шесть лет — это много. Шесть лет привычек, общих ужинов, поездок на дачу, новогодних планов. Шесть лет «доброе утро» и поцелуев перед сном. И всё это время, оказывается, он любил не её. Он любил идею её — удобной жены без проблем.
Когда мама была здорова, всё было хорошо. Когда появилась сложность — он захотел избавиться от неё.
А если бы сложностью стала она сама? Если бы заболела она?
Прошла неделя. Апрель выдался холодный, по утрам лужи покрывались тонким ледком.
Андрей позвонил на третий день.
— Гала, привет. Как ты?
— Нормально.
— Я тут у Серёги живу. На диване. Неудобно, Гала. Я к тебе хочу вернуться.
— Зачем?
— В смысле зачем? Я муж твой.
— Ты был муж. Пока не сказал то, что сказал.
Он вздохнул — показательно, тяжело.
— Гала, ну я погорячился. Бывает. Ты же меня знаешь.
— Вот именно. Знаю.
— Я скучаю по тебе.
— По мне или по квартире?
Он замолчал на секунду.
— По тебе, конечно. По нам. По нашей жизни.
— Нашей жизни, в которой нет места моей маме?
— Я не так говорил.
— Ты именно так говорил. Дословно.
— Гала, я просто хотел обсудить варианты. Как взрослые люди. А ты сразу — уходи. Это не разговор.
— Ты принёс готовое решение. Пансионат, цены, скидки. Это не обсуждение вариантов. Это ультиматум.
— Ну хорошо. — Его голос стал жёстче. — Хорошо, допустим. Я был не прав в форме. Но по сути? Ты же сама понимаешь, что так жить невозможно. Ты работаешь, ухаживаешь за матерью, ещё и на меня время должна находить. Это же ненормально.
— Это моя жизнь, Андрей. Я её не выбирала. Но это моя жизнь.
— А я? Я где в этой жизни?
И тут она наконец поняла главное.
— Ты хочешь знать, где ты? Хорошо. Ты был в центре. Шесть лет в центре, Андрей. Я подстраивала под тебя расписание, готовила то, что ты любишь, ездила туда, куда ты хотел. А когда у меня появилась беда — настоящая, большая — ты не захотел подвинуться. Даже на миллиметр.
— Я не...
— Погоди. Дай договорю. Ты не предложил помощь. Ты не спросил, что тебе делать. Ты принёс прайс-лист на пансионат и потребовал убрать помеху. Вот где ты в этой жизни, Андрей. Ты не партнёр. Ты потребитель.
Тишина в трубке.
— Это несправедливо, — сказал он наконец. — Я много для тебя делал.
— Делал. Пока было удобно.
— Гала, ты потом пожалеешь. Когда одна останешься, без помощи. Сама со своей матерью.
— Может быть. Но это будет мой выбор. А не твой.
Она положила трубку.
Мама слышала разговор — Галина не заметила, как она вышла из комнаты. Стояла в дверях, держась за косяк.
— Он что, вернуться хочет?
— Хотел.
— А ты?
— А я не хочу, мам.
Зинаида Павловна медленно подошла, села рядом. Взяла дочь за руку.
— Ты из-за меня его выгнала. Теперь жалеешь небось.
— Нет.
— Врёшь.
Галина помолчала.
— Не вру. Я не из-за тебя его выгнала. Я из-за себя. Потому что если бы я осталась с человеком, который так думает, я бы сама себя перестала уважать.
Мама кивнула.
— Отец твой так же говорил. Когда мы поженились, его родители против были. Я им не нравилась — не из их круга, простая. А он сказал — или вы её принимаете, или меня теряете. Они тогда полгода не общались. Потом помирились. Но он показал, что главное. Что он за своих.
— Ты за своих, — повторила Галина.
— Ты за своих, — эхом откликнулась мама.
К маю стало теплее. Мама потихоньку поправлялась — левая рука уже слушалась лучше, слова путались реже. Врач на приёме сказал, что динамика хорошая, главное — не торопиться и продолжать занятия.
Галина наняла реабилитолога — три раза в неделю, по полтора часа. Дорого, но она нашла деньги. Отказалась от отпуска, который всё равно теперь не с кем было проводить. Перестала ходить к парикмахеру в дорогой салон — нашла мастера на дому, вдвое дешевле. Мелочи, но они складывались.
Катя стала чаще приезжать — раз в неделю, с внуками. Артёму шесть, Ксюше три. Они носились по квартире, опрокидывали горшки с фиалками, громко смеялись — и мама оживала от их шума. Сама пыталась с ними играть, рассказывала истории из своего детства.
— Баб, а ты когда маленькая была — телевизор был? — спрашивал Артём с круглыми глазами.
— Был. Только один на весь подъезд. Все соседи приходили смотреть, как футбол идёт.
— А ютуба не было?
— Ютуба не было.
— А как же вы жили?
— Хорошо жили, внучок. Очень хорошо.
Галина смотрела на них и думала, что вот это — настоящее. Не пальмы, не пятизвёздочный отель. Вот эти руки, голоса, глаза.
Андрей написал в конце мая. Коротко: «Подаю на развод. Документы получишь».
Она ждала чего-то такого. Он не захотел ждать. Или нашёл кого-то другого.
Галина положила телефон на стол и посмотрела на органайзер с маминым таблетками. Понедельник, вторник, среда. Утро, день, вечер. Маленькие разноцветные капсулы — от давления, для сосудов, для сна.
Когда-то эта рутина казалась ей клеткой. Теперь — просто жизнью. Её жизнью, которую она сама выбрала.
— Галочка, — позвала мама из комнаты. — Поможешь с застёжкой? Пуговицы эти мелкие, не вижу ничего.
Галина встала и пошла на голос.
Мама стояла перед зеркалом в новой блузке — голубой, в мелкий цветочек. Галина купила её на прошлой неделе, просто так, без повода. Просто увидела в магазине и подумала — маме подойдёт.
— Красивая ты у меня, — сказала она, застёгивая верхнюю пуговицу.
— Да ну, какая красивая. Старая развалина.
— Не развалина. Боец.
Мама фыркнула, но было видно, что ей приятно.
— Пойдём чай пить. Катя звонила, завтра приедет. Внуков привезёт.
— Я ватрушки испеку.
— Мам, тебе же тяжело.
— Ничего не тяжело. Одной рукой тесто месить — это я ещё могу.
Галина посмотрела на неё — упрямую, гордую, с кривой улыбкой и непослушной левой рукой.
Она налила воды в чайник и поставила его на плиту.