Сообщение пришло в семь утра, в понедельник, когда Лена ещё не допила кофе. Галина — как всегда, без «доброе утро», без вопросительного знака. Просто список: кто что делает, кто что везёт, кто к скольки приезжает. Лена стояла на кухне в халате, держала телефон мокрой рукой от посуды и перечитывала.
«Девочки, расписываю пасхальный стол. Лена — кулич (два, один с изюмом, один с цукатами), салат оливье на десять человек, горячее (говядину как в прошлый раз, с черносливом), закуски нарезкой. Марина — лимонад и соки. Я сервирую. Привозить к 11:00, не позже, а то опять всё скомкаем. Яйца крашу сама, красные. Лена, бери скатерть нормальную, а не как в тот раз».
До Пасхи — больше месяца. Галина уже всё решила.
Лена положила телефон на стол, вытерла руки о халат. На работу через сорок минут, маршрутка ходит раз в двадцать, если опоздать на семичасовую — не сядешь.
Пятнадцать лет. Лена посчитала однажды, от нечего делать, в прошлом октябре. Пятнадцать пасх, с две тысячи одиннадцатого. Тогда она только-только расписалась с Вадимом, ей было тридцать два, и она сама сказала: «Давайте я приготовлю, мне нетрудно». Это была правда. Ей нравилось. Новая семья, новая кухня, свекровь ещё живая, Галина тогда улыбалась по-другому — не как хозяйка, а как старшая сестра мужа, с которой можно подружиться.
На ту первую Пасху Лена провела два дня на кухне. Кулич подошёл идеально, говядина таяла, свекровь Тамара Павловна попробовала оливье и сказала: «Ленка, золото». Вадим ходил именинником, будто это он настаивал тесто и резал три килограмма картошки. Галина обняла, шепнула: «Слушай, наконец-то у Вадьки кто-то нормальный появился».
Нормальный. То есть — удобный.
Второй год — «Лен, ну ты же в прошлый раз так вкусно сделала, давай опять?». Третий — уже без вопроса. Четвёртый — с пометкой «Лена готовит» в групповой переписке у Галины. На пятый Лена робко заикнулась, что можно бы и чередоваться, а Вадим вечером, уже дома, тихо попросил: «Лен, ну не надо, а? Ты же знаешь Галину. Ей скажи слово — она неделю будет названивать маме, мама будет плакать, мне потом разгребать. Тебе сложно, что ли?»
Ей было не сложно. Ей было обидно, но обида — это ведь не аргумент. Аргумент — «сложно», «нет времени», «нет денег». А обиду можно проглотить.
Свекровь умерла на девятый год — тихо, зимой, от сердца. После похорон Галина позвонила и спросила, что будет на поминальный стол, а потом, не переведя дыхание — что на Пасху, она через три недели. Лена стояла в коридоре у подъезда Тамары Павловны, в чужом пальто, потому что своё забыла дома. Соседка выносила пакеты с остатками поминок. Лена сказала: «Хорошо, Галь, я всё приготовлю».
Вадим ушёл на двенадцатый год. Не к другой женщине — просто ушёл. Сказал: «Мне надо побыть одному». Собрал рюкзак, как студент, уехал к другу в Тверь, оттуда звонил раз в неделю, потом раз в две, потом — развод через суд, без явки, всё по доверенности, без скандала. Квартиру оставил ей — однушку на Академической, купленную ещё до брака на деньги его матери. Лена столько лет вкладывалась в ремонт и содержание, что Вадим сам предложил переоформить. Она спросила: когда? Он кивнул. До переоформления дело так и не дошло.
А группа в мессенджере осталась. Галина не удалила Лену. Может, забыла. Может, не забыла.
Тринадцатая Пасха — первая без Вадима. Лена думала: всё, теперь-то точно не позовут. Это же его семья. В четверг позвонила Галина.
— Лен, ну ты же понимаешь, что Пасха — это у нас, а ты просто привози еду? Мы тебя ждём, конечно. Ты же не чужая. Сашка спрашивает, будет ли тётя Лена кулич делать. Ну что ему сказать?
Сашка — Галинин сын, двенадцать лет. Жил у телефона, Лену видел три раза в год. Но «Сашка спрашивает» — это был Галинин козырь. Дети всё спишут.
Лена приготовила. Привезла. Сидела за столом с бывшей роднёй, резала говядину на чужие тарелки. Галинин муж Олег налил ей компот, сказал: «Ты у нас главная по кухне, Лен. Без тебя пропадём». Все засмеялись. Лена тоже.
Четырнадцатую Пасху она не помнит вообще. Какая-то плёнка: руки что-то готовили, кто-то ел, она улыбалась кому-то — но Лены во всём этом не было.
И вот пятнадцатая. Март. Кофе на кухне, мокрая посуда, маршрутка через сорок минут.
Лена открыла калькулятор на телефоне, пока одевалась. Два кулича — мука, масло, яйца, изюм, цукаты, глазурь — полторы тысячи. Говядина с черносливом — две с половиной. Оливье на десять человек — две. Нарезка — полторы. Скатерть, которую Галина хочет — льняная, белая — три тысячи. Итого тысяч одиннадцать-двенадцать. Из зарплаты бухгалтера на пищевом производстве — пятьдесят две тысячи в месяц.
Раньше Вадим давал денег на готовку. Не потому что понимал — потому что Лена просила. Сейчас просить некого.
В маршрутке она перечитала сообщение ещё раз. Три лайка под ним: Марина (жена Галининого двоюродного брата), тётя Надя (сестра покойной свекрови) и Олег, Галинин муж. Три лайка, ноль вопросов, ноль «а может, в этом году по-другому?».
На работе, в обед, пока ели лапшу из контейнеров, Лена рассказала Нине. Нина — не подруга, не близкая, просто соседка по кабинету уже шесть лет. Но у Нины был развод похлеще, с разделом машины и дачи, и после этого Лена стала ей доверять — не как подруге, а как человеку, который видел дно и вынырнул.
— Подожди, — сказала Нина, отложив вилку. — Ты с ним развелась три года назад.
— Ну.
— Квартира на нём.
— Ну.
— И ты его сестре до сих пор готовишь Пасху. На свои деньги.
— Она не просит денег. Она просит приготовить.
— Лен. Продукты — это деньги. Время — это деньги. Ты берёшь отгулы на готовку?
— Один. Второй день — вечером после работы, до ночи.
Нина отодвинула контейнер.
— А Галина что готовит?
— Яйца красит. И сервирует.
— Яйца красит.
— Красные. Она всегда красные.
— Это луковая шелуха и кастрюля. Двадцать минут. А ты — два дня?
Лена не ответила.
— А скатерть при чём? — спросила Нина.
Лена рассказала. В прошлом году она привезла скатерть — свою, хорошую, хлопковую, в мелкий цветок. Галина посмотрела и сказала при всех: «Ой, ну это дачный вариант какой-то, Лен. У нас же Пасха, не шашлыки». Олег хмыкнул. Тётя Надя промолчала.
— И ты в этом году хочешь купить новую?
— Галина написала — нормальную.
— Нормальную — это какую?
— Белую. Льняную.
Нина покачала головой:
— Лен, а зачем тебе это?
— В смысле?
— В прямом. Зачем тебе чужая Пасха? Вадима нет. Детей у вас нет. Свекровь умерла. Кто тебя там ждёт?
— Сашка.
— Сашке тринадцать, он тебя не вспомнит через год. Кто ещё?
Лена молчала.
— Они тебя не зовут, Лен. Они тебя заказывают. Как доставку.
Лена собрала контейнеры, выбросила, вернулась к монитору.
Вечером, дома, Лена полезла в переписку — посмотреть, не добавилось ли чего. Добавилось. Галина написала днём:
«Лена, и ещё. Формочки для кулича возьми свои, те, высокие. Марина нашла рецепт пасхи из творога, может попробуешь? Я скину. И горячее — давай не с черносливом, а с грибами, Олег сказал, чернослив надоел. Всё, жду список покупок, скину свой вариант по нарезке».
Формочки, другое горячее (значит, другой рецепт, значит, пробная партия может уйти в мусор), творожная пасха — ещё два часа и отдельный набор продуктов. И «жду список покупок» — не предложение помочь, а требование отчитаться.
Лена прикинула: если готовить всё это, нужно два полных дня. И бюджет — уже не двенадцать тысяч, а все пятнадцать. Треть зарплаты.
Она набрала Галину. Та сняла после первого гудка.
— О, Лен, ты прочитала? Ну как тебе, справишься? Я думаю, если творожную пасху —
— Галь, я хотела спросить. А если я в этом году не приеду?
Пауза.
— В каком смысле?
— Ну, может, в этом году вы сами.
— Лена, ну ты что. Это Пасха. Мы каждый год вместе. Ты же знаешь, без тебя стола не будет. Марина — ну ты сама знаешь Маринку, она максимум магазинный торт привезёт. Я с яйцами и сервировкой. А кто готовить будет?
— Можно заказать. Сейчас многие заказывают, есть кулинарии —
— Заказать? На Пасху? Лен, ты серьёзно? Тамара Павловна, — Галина всегда вставляла мать по имени-отчеству, когда хотела надавить, — Тамара Павловна в гробу бы перевернулась. Мы — семья. У нас всё своё. Ты же понимаешь, что Пасха — это у нас, а ты просто привози еду.
Лена услышала эту фразу и на секунду замерла. Галина сказала это тем тоном, которым говорят очевидные вещи — вода мокрая, зима холодная, Лена привозит еду.
— Галь, я подумаю, — сказала Лена.
— Ну подумай. Только долго не тяни, мне продукты надо распланировать. И скатерть не забудь.
Галина повесила трубку. Лена положила телефон на тумбочку, легла. «Ты просто привози еду». Просто. Привози. Еду. Не «приезжай, мы тебя любим». Не «давай вместе что-нибудь придумаем».
Три дня Лена ничего не отвечала. В переписке тем временем кипела жизнь. Марина скинула ссылку на лимонад — «Девочки, такой брала на день рождения, литр двести рублей, нормально?». Тётя Надя прислала открытку с ангелом и надписью «Скоро светлый праздник». Галина скинула рецепт творожной пасхи с комментарием: «Лена, вот этот, только сахара клади меньше, Олегу нельзя сладкое».
На четвёртый день Галина написала лично:
«Лен, ты чего молчишь? Обиделась, что ли? Я про скатерть не со зла, просто прошлогодняя правда не в тему была. Не дуйся. Давай, скинь список, что тебе надо, я может чего по дороге куплю».
«Может чего по дороге куплю» — за пятнадцать лет Галина ни разу не купила ничего из Лениного списка. Ни пакета муки, ни пучка зелени.
Лена набрала ответ, стёрла. Набрала снова, стёрла. Встала, прошлась по кухне, выпила воды. Села обратно.
Она думала: а что, если просто сказать «нет»? Не «я заболела», не «у меня дела» — а «нет, я не буду этого делать»?
Что произойдёт? Галина обидится. Олег скажет что-нибудь снисходительное. Тётя Надя позвонит и будет полчаса объяснять, что семья — это святое. Марина напишет кисло-сладкое: «Ну, каждый решает сам, конечно». И через год — никто не позвонит. Ни на Пасху, ни на Новый год, ни просто так.
А кто звонит сейчас? Галина — с указаниями. Тётя Надя — с открытками. Марина — ни разу за три года.
На работе Нина ничего не спрашивала, но на пятый день не выдержала:
— Ну что, решила?
— Не знаю.
— Чего не знаешь?
— Галина ещё творожную пасху добавила и горячее поменяла. Уже пятнадцать тысяч выходит.
— Пятнадцать тысяч. Лен, это авиабилет в Калининград. Туда и обратно, если заранее брать.
Лена усмехнулась.
— Я серьёзно. Ты оплачиваешь чужой праздник. Для людей, которые тебе даже не родня.
— Они мне пятнадцать лет были семьёй, Нин.
— Вадимовой семьёй. А Вадим где?
Лена знала, где Вадим. В Твери. Женился снова, полтора года назад. Галина не сказала, Лена узнала случайно — увидела фотографию в старом общем альбоме в облаке, который он забыл закрыть. Вадим, какая-то светловолосая, ребёнок — маленький, может год.
— Вадим женился, — сказала Лена. — У него ребёнок.
— Что? — Нина аж подскочила. — И Галина знает?
— Наверняка.
— И тебе не сказала.
— А зачем? Ей от меня нужен стол, а не разговоры по душам.
Нина помолчала. Потом сказала:
— Лен, вот теперь ты точно не поедешь.
Вечером Лена открыла переписку. Пролистала вверх — далеко, до самого начала. Галина завела её восемь лет назад.
Лена посмотрела свои сообщения: «Хорошо», «Сделаю», «Ок, поняла», «Куплю», «Буду к 11», «Готово, забирайте». Восемь лет одних и тех же слов.
А Галинины: «Лена, не забудь», «Лена, в прошлый раз было пересолено», «Лена, бери больше, в прошлый раз не хватило», «Лена, почему опоздала на полчаса?», «Лена, салат без горошка, Олег не ест».
Ни одного «Лен, как ты?». Ни одного «С днём рождения». Даже в октябре, когда Лена болела и не выходила неделю, Галина написала только: «Лен, на ноябрьские мы собираемся, ты как, сможешь индейку?»
Лена закрыла историю. Открыла общую переписку. Подумала минуту. И начала печатать.
«Всем привет. В этом году Пасху праздную дома. Одна. Кулич будет. Мой. Всем хорошего праздника».
Отправила.
Телефон замолчал на четыре минуты. Потом начал гудеть.
Первая — Галина, голосовое: «Лена, ты что, серьёзно? Это что, шутка? У нас через месяц Пасха, я уже всё распланировала, а ты — „одна"? А мы что будем делать?»
Марина, текстом: «Ну ничего себе. А предупредить заранее нельзя было?»
Тётя Надя, текстом: «Леночка, может, передумаешь? Семья всё-таки. Тамара Павловна всегда говорила, что семья — это главное».
Олег — лайк на Маринино сообщение.
Галина, второе голосовое, голос выше: «Лена, я тебе звоню, ты не берёшь. Это неуважение. Мы тебя пятнадцать лет за стол сажали, а ты так? Ты хоть понимаешь, что без тебя стола не будет? Вообще никакого?»
Лена слушала, сидя на кровати, подтянув ноги. «Без тебя стола не будет» — не «без тебя нам будет грустно», не «мы по тебе соскучимся». Стола не будет.
Она ответила текстом: «Галя, я всё решила. Хорошей Пасхи вам». И отключила уведомления.
Потом было тихо — дней пять. Лена ходила на работу, покупала продукты себе — творог, яйца, ваниль. Один кулич, маленький, в формочке на полкило. Изюм, немного. На всё ушло рублей четыреста.
Нина на работе спросила:
— Звонили?
— Галина — два раза, не взяла. Тётя Надя — один, поговорили три минуты. Она сказала, что Галина «очень расстроена» и что мне «не стоит разрушать семью из-за обиды». Я сказала, что семью разрушил Вадим, когда ушёл. Она помолчала и попрощалась.
— А Вадим?
— Что — Вадим?
— Ему Галина не звонит? Не жалуется?
Лена пожала плечами. Вадим не писал. То ли Галина не сказала, то ли сказала — и ему было всё равно.
За неделю до Пасхи пришло сообщение от незнакомого номера. «Лена, это Олег. Слушай, Галка места себе не находит. Может, ты хотя бы кулич сделаешь? Ну два кулича, как обычно. А остальное мы сами. Я даже денег могу скинуть на продукты, скажи сколько».
Лена перечитала. За пятнадцать лет — первый раз кто-то из этой семьи предложил деньги. Не потому что уважал её труд, а потому что испугался, что стола не будет.
Она ответила: «Олег, спасибо, но я решила. Купите в кулинарии, сейчас везде продают, очень хорошие. С праздником».
Олег прочитал и не ответил.
Пасха пришлась на двадцатое апреля. Лена встала в семь, по привычке, хотя торопиться было некуда. Кулич испекла накануне — маленький, ровный, с белой глазурью и цветной посыпкой из пакетика за сорок рублей. Яйца покрасила луковой шелухой. Иронию оценила.
Накрыла стол — не большой обеденный, которого в однушке и не было, а раскладной, у дивана. Скатерть — та самая, хлопковая, в мелкий цветок, «дачный вариант». Одна тарелка, одна чашка, кулич, яйца, творожная пасха — тоже маленькая, из остатков творога. И ветка вербы в стакане — набрала в четверг по дороге с работы, около автобусной остановки, там верба всегда раньше всех распускается.
Было тихо. Непривычно тихо. Обычно в это время Лена уже час как на ногах, грузит пакеты в такси, проверяет, не забыла ли горчицу к говядине.
Позвонила маме в Саратов. Мама сказала: «Христос воскресе, дочь. Ты одна?» Лена сказала: «Одна, мам, но мне хорошо». Мама помолчала, потом: «Ну и правильно». Поговорили десять минут — про рассаду, про давление, про кота. Обычный разговор, после которого не надо отмываться.
Сообщение от Галины пришло в два часа дня. Фотография. Стол — Галинин, большой, в гостиной, тот самый, за который Лена пятнадцать лет расставляла свои блюда. На столе — магазинный кулич, один, в целлофане, даже не распакованный до конца. Яйца — красные, Галинины, это она умела. Тарелка с нарезкой — магазинная, на пластиковом поддоне, видно этикетку. Салата нет. Горячего нет. Скатерть — белая, но бумажная, одноразовая, уже мятая.
Подпись: «Довольна теперь?»
Лена посмотрела на фотографию долго. Не злорадствуя — устало. Пятнадцать лет Галина могла научиться готовить, попросить Олега, заказать доставку, скинуться с Мариной. Не стала. Ждала, что Лена вернётся. Лена не вернулась — и стол голый.
Она набрала ответ: «Очень». Отправила.
Зашла в настройки. Нашла переписку. Палец завис над кнопкой «Удалить и выйти». Восемь лет сообщений. Все эти «Лена, не забудь», «Лена, бери больше», «Лена, опять пересолила».
Нажала.
Экран мигнул, переписка исчезла.
Лена встала, отнесла тарелку в мойку, сполоснула. Переставила вербу в стакане ближе к свету. Потом вернулась на диван и отломила от кулича ещё кусочек — маленький, с изюминкой.