Аннотация: Перечитывал намедни рассказ Григория Родственникова «САМОСБОР. Революция» (ссылка: https://dzen.ru/a/aUAnjsvLoFWxHvwj) и так понравилось, что захотелось написать про Самосбор.
Самосбор – это мрачное отражение народных мифов о позднесоветской эпохе, доведённое до абсурда. Мир представляет собой бескрайний лабиринт панельных коридоров – бесконечную Гигахрущёвку, где люди живут в условиях ужаса и безысходности. Никто из людей никогда не видел ничего, кроме этого Чистилища. Повседневность обитателей — угрюмое существование на обветшалых этажах под присмотром Партии: бедность, серая монотонность и постоянный дефицит ресурсов стали жуткой рутиной. Легенды о Солнце, небе и внешнем мире передаются шёпотом из уст в уста, для большинства они остаются лишь детскими сказками. Жизнь здесь — это постоянная борьба с неведомым, где главным врагом является Самосбор — смертоносное явление, чья природа остаётся загадкой даже для самых пытливых умов.
Серый свет люминесцентных ламп, казалось, не освещал коридор, а высасывал из него последние силы. Ленты проводов тянулись вдоль потолка, похожие на высохшие вены, и уходили в бесконечность, где перспектива этажей смыкалась в дрожащую точку. Пахло здесь всегда одинаково: машинным маслом, известковой крошкой, застарелым потом и чем-то сладковато-приторным — тем неуловимым запахом, который появлялся за день до того, как Самосбор приходил в гости.
Степан Иванович, слесарь пятого участка, знал об этой тошнотворной сладости всё. Или думал, что знал. Он стоял на шаткой табуретке, вкручивая новую лампу в плафон. Старая перегорела ещё вчера, и заявку приняли только сегодня утром — после того, как он трижды сходил в диспетчерскую и один раз пригрозил, что будет ждать лично товарища из Партии.
— Перегорела, говоришь? — переспросил тогда диспетчер, даже не подняв головы. Его пальцы, унизанные грязными бинтами, стучали по клавишам вычислительной машины, отправляя в никуда бессмысленные отчёты. — А ты форму 9/14 заполнил? Форма 9/14 — это для перегоревших ламп. А форма 9/15 — для тех, которые треснули. У тебя треснула или перегорела?
— Перегорела, — устало ответил Степан Иванович.
— Тогда 9/14. Но если в процессе замены ты её треснешь, это уже будет 9/15. Тогда нужна будет объяснительная, почему ты её треснул, а не заменил по нормативу.
Сейчас, глядя на слепой глаз белого стекла, Степан Иванович подумал, что диспетчер, возможно, и есть первое звено Самосбора. Не тем, что приходит в полночь и перекраивает стены, а тем, настоящим, что разъедает человека изнутри задолго до того, как коридоры начнут дышать.
— Дядя Степан, а правда, что там, — мальчишка, сын Веры из сто сорок третьей, ткнул пальцем в стену, за которой, по идее, должна находиться лестничная клетка, — правда, что там небо?
Степан Иванович затянул патрон. Взрослые в Гигахрущёвке знали: отвечать на такие вопросы в коридоре нельзя. Но мальчишке лет семь, а в семь лет закон о неразглашении сведений о Внешнем ещё не имеет силы. Формально.
— Кто тебе сказал? — спросил слесарь, не оборачиваясь.
— Баба Зина. Она говорит, что если прижаться ухом к батарее в час, когда Партия проверяет узлы учёта, то можно услышать… ветер. И что он пахнет не так, как у нас. Что он пахнет… — мальчишка замялся, подбирая слова, — пахнет пустотой.
Степан Иванович слез с табуретки. Колени хрустнули. Он посмотрел на мальчика. Худой, бледный, с огромными глазами, в которых ещё теплилось то, что у взрослых давно превратилось в пепел — надежда. Её здесь считали душевной болезнью. По крайней мере, так записано в параграфе 3 инструкции по соблюдению внутренней гигиены.
— Бабе Зине скоро девяносто, — сухо сказал Степан Иванович. — Она видела Солнце. Когда его ещё не закрыли. Но это случилось очень давно. А сейчас — иди домой. Мать будет ругать.
Мальчишка не уходил. Он смотрел на то место, где только что стояла табуретка, а теперь зияла пустота. Точнее, не пустота, а плотный, маслянистый сгусток темноты, которого секунду назад здесь отсутствовал.
— Дядя Степан…
— Беги, — голос слесаря сел до шёпота.
Мальчишка сорвался с места, дробно застучав сандалиями по рифлёному линолеуму. Степан Иванович остался стоять. Он знал, что бежать бесполезно. Если Самосбор выбрал эту точку, то коридоры начнут меняться, перестраиваться, замыкаться в новые петли, и любой путь приведёт туда, откуда нет выхода.
Табуретка исчезла. Не упала, не сломалась — исчезла, словно её вырезали из реальности аккуратным, хирургическим движением. На её месте теперь находилось Ничто. Оно имело форму идеального круга, в котором стена, пол и потолок сходились в одной невозможной точке, пульсируя едва уловимым зеленоватым свечением.
Самосбор не спешил. Он проявлял себя медленно, с ленивой грацией хищника, уверенного в своей добыче. Сначала — запах. Сладковатый, приторный, ударивший в ноздри так сильно, что у Степана Ивановича закружилась голова. Потом — звук. Низкий, вибрирующий гул, от которого начинали болеть зубы. Гул шёл не из коридора, а из самих стен. Панельные плиты дрожали, их стыки расходились, обнажая чёрную, маслянистую массу, которая медленно, капля за каплей, начинала сочиться наружу.
Это не плесень. Плесень здесь была частью жизни, её зелёный налёт на швах считался нормой, её даже проверяла санэпидстанция раз в квартал. Это нечто иное. Живое. Оно текло по швам, собираясь в лужицы на полу, и каждая такая лужица начинала расти, вбирая в себя обрывки газет, окурки, песок — всё, что попадалось на пути.
Степан Иванович сделал шаг назад и упёрся спиной в стену. Но стена уже ушла. Коридор изменил свою геометрию. Там, где секунду назад был прямой угол, теперь плавно загибалась новая стена, перекрывая путь к лифту. Слесарь знал: если сейчас побежит — стены сомкнутся. Если останется на месте — пол под ним разверзнется, утягивая вниз, в те слои Гигахрущёвки, где даже Партия не проводит ревизий.
Он слышал рассказы выживших. Их было немного. Тех, кто видел Самосбор вблизи и остался в здравом уме. Рассказы казались странными. Один утверждал, что внутри пульсирующей тьмы он разглядел лица людей, пропавших в прошлом году. Другая клялась, что слышала голос своего мужа, которого забрали за не сдачу макулатуры, и голос просил войти, обещая, что там, внутри, есть Солнце и небо, и даже море — настоящее, солёное, о котором слагали легенды старики.
Самосбор манил. Это самое страшное его свойство. Он не просто уничтожал — он обещал. Обещал то, чего не могла дать Гигахрущёвка: пространство, свободу, конец бесконечному серому коридору.
Сладкий запах стал удушающим. Гул превратился в шепот. Множество голосов, слитых воедино, шептали слова, которых Степан Иванович не понимал, но смысл которых кристально ясен: «Отойди, отойди, это не для тебя, мы пришли не за тобой, мы пришли за квартирой 113, мы пришли за углом, мы пришли за швом между плитами, отойди, слесарь, это не твоя смерть, это наша работа».
И Степан Иванович понял. Он вдруг осознал ту истину, которую интуитивно чувствовал каждый обитатель этих этажей, но никто не смел произнести вслух.
Самосбор — это не враг. Это функция. Как отопление, как вентиляция, как вывоз мусора. Это механизм очистки. Гигахрущёвка росла, ветвилась, уходила в бесконечность, и где-то в её глубинах происходили ошибки, возникали лишние пустоты, трещины, неучтённые углы, в которых скапливалась неправильность. И когда накопление достигало критической массы, включался Самосбор. Он не убивал людей. Он просто… перерабатывал пространство. Уплотнял его. Устранял изъяны архитектуры. Люди, попадавшие в зону очистки, были не жертвами, а сопутствующим материалом. Расходниками.
— Товарищ слесарь.
Голос прозвучал за спиной. Степан Иванович обернулся. В трёх шагах от него стоял человек в строгом костюме. Неброском, сером, идеально выглаженном. На лацкане — значок. Партия.
— Вам необходимо покинуть зону, — голос у человека ровный, без интонаций. Он даже не смотрел на Степана Ивановича. Он смотрел на растущее Ничто, которое уже заняло половину коридора. — Составлен акт о внеплановой реконструкции сектора 14-В. Ваше присутствие не предусмотрено регламентом.
— Там же люди, — выдохнул слесарь. — В сто тринадцатой. Вера с пацаном. Я их предупредил, но…
— Жильцы квартиры 113 уже учтены в плане уплотнения. — Человек достал из внутреннего кармана папку, раскрыл её, пробежал глазами по листу. — Гражданка Вера Семёновна Зайцева, 1973 года рождения. Сын — Дмитрий Зайцев, 1989 года рождения. Оба значатся в ведомости как… — он запнулся на секунду, подбирая формулировку, — как подлежащие перераспределению. Не волнуйтесь. Всё по инструкции.
— Какая, к чёрту, инструкция?! — Степан Иванович схватил партийного за отворот пиджака, но тут же отдёрнул руку. Ткань оказалась холодной. Неестественно холодной, как будто пиджак висел в морозильной камере, а не на живом теле. — Вы слышите?! Там дети!
Партийный посмотрел на него. Впервые за весь разговор. Абсолютно пустыми глазами. Не мёртвые — нет. Просто там, за зрачками, не было ничего. Ни души, ни мысли, ни страха. Только безупречный, выверенный порядок.
— В секторе 14-В нет детей. — Он захлопнул папку. — Актом реконструкции предусмотрено устранение избыточного объёма. Детский смех создаёт акустические помехи в работе магистральных труб. Это техническое решение. Вам, как слесарю, должно быть понятно.
Сзади раздался звук. Не гул и не шёпот. Крик. Короткий, детский, оборванный на полуслове, словно кто-то выключил звук. А потом — тишина. Такая плотная, что заложило уши.
Степан Иванович обернулся. Коридор снова пуст. Свет люминесцентных ламп ровно заливал серые стены, рифлёный линолеум уходил в перспективу, ленты проводов тянулись вдоль потолка. Не было ни пятна, ни сладкого запаха, ни гула.
Исчезла только табуретка. И дверь с номером 113. Там, где она находилась, теперь красовалась ровная, свежеоштукатуренная стена. Следов не осталось. Будто никогда и не было.
Человек в сером костюме аккуратно пригладил волосы.
— Заявка на замену лампы, — сказал он, не глядя на Степана Ивановича. — Форма 9/14. Исполнена. Можете идти. Завтра ждём вас в диспетчерской для оформления формы 11/03 — акт о сокращении жилого фонда. Подпишете, что лично убедились в отсутствии нарушений.
Слесарь стоял, глядя на гладкую стену. Пальцы его дрожали. Он подумал о мальчишке, который спрашивал про небо. О бабе Зине, которая помнила Солнце. О том, что никто из них никогда не выйдет из этого лабиринта. Потому что лабиринт — это не место. Это система. А система самособирается, затягивая прорехи своим живым, дышащим телом, и для неё нет разницы между трещиной в плите и человеческой жизнью.
— Слушаюсь, — выдохнул Степан Иванович.
Он подобрал табуретку. Она стояла у стены, как ни в чём не бывало. Слесарь взял её под мышку и пошёл по коридору — туда, где маячила вдали вывеска диспетчерской. Сзади, из свежеоштукатуренной стены, едва слышно, на грани физики и галлюцинации, доносился детский смех. Глухой, приглушённый, замурованный в бетон навсегда.
А в конце коридора горела зелёным огоньком табличка: «Сдавайте макулатуру — выполняйте план».