Аннотация: История о писателе, победившем творческий кризис.
Антон Пафнутьевич сидел за столом ровно сорок минут, но перед ним по-прежнему красовался чистый лист бумаги и одинокая жирная муха, которая, судя по её наглому поведению, решила, что она здесь главный редактор.
— Пошла вон, паршивая, — беззлобно пробормотал Антон Пафнутьевич, махнув рукой. Муха нехотя перелетела с листа на чернильницу и принялась умываться, нагло глядя на писателя сложными фасеточными глазами. Было в этом взгляде что-то осуждающее, словно она прочла его последний рассказ в «Вестнике литературы» и он ей не понравился.
Вдохновение не приходило. Вместо него пришли соседи сверху и начали сверлить стену. Антон Пафнутьевич задрал голову к потолку и мысленно посвятил соседу новый роман, где главного злодея всю жизнь преследовал звук бормашины.
— Талант, — сказал он мухе, — это когда у тебя нет денег, нет любви, нет покоя, но ты всё равно должен родить шедевр, потому что завтра нести рукопись в редакцию, а у тебя даже названия нет.
Муха согласно зажужжала, но поддержки в её жужжании не чувствовалось.
Антон Пафнутьевич встал, прошёлся по комнате, поправил портрет Белинского, который висел криво и, кажется, тоже смотрел на писателя с укоризной. Потом он подошёл к окну. Там, во дворе, дворник дядя Гриша гонял тряпкой голубей, которые нахально клевали что-то возле помойки. Дядя Гриша, будучи человеком незлобивым, делал это скорее для порядка, чем из жестокости.
— Вот она, жизнь! — воскликнул Антон Пафнутьевич. — Вот она, драма простого человека! Конфликт человека и природы, человека и общества, человека и помойки! Гениально!
Он бросился к столу, схватил перо, обмакнул его в чернильницу, отогнал муху, которая тут же села на кончик пера, и замер. Драма дворника Гриши и голубей никак не желала облекаться в слова. В голову лезло только: «Был жаркий полдень. Григорий вышел на борьбу со стихией». Стихия в лице голубей нагадила ему на фуражку.
— Чушь, — резюмировал Антон Пафнутьевич и зачеркнул написанное жирной линией. Лист жалобно хрустнул.
Тут в дверь позвонили. Три раза. Длинно и требовательно. Антон Пафнутьевич вздрогнул. Муха радостно взлетела и устремилась в прихожую встречать гостя. Писатель поплёлся следом.
На пороге стоял гражданин средних лет с портфелем и таким выражением лица, будто он только что съел лимон и теперь хотел поделиться этим опытом с миром.
— Здравствуйте, — сказал гражданин, не здороваясь. — Вы писатель Пафнутьев?
— Антон Пафнутьевич, — машинально поправил писатель, чувствуя подвох.
— Неважно. Я из жилконторы. У вас там мухи? Жалуются соседи снизу, что муха от вас к ним в суп залетела. Культурный человек, говорят, писатель, а антисанитария.
Антон Пафнутьевич открыл рот. Хотел сказать, что муха — это не его, это муха сама по себе, что она, можно сказать, член творческого коллектива, но вместо этого сказал:
— Это… муза? — икнул он от неожиданности.
— Что? — не понял гражданин.
— Муза, говорю, прилетела. Вдохновение. Без неё никак.
Гражданин из жилконторы подозрительно сощурился, заглянул через плечо писателя в комнату, увидел стол с чистым листом, муху, которая уже сидела на портрете Белинского, и глубокомысленно изрёк:
— Странная у вас муза. Летает много. Белинского засидит. Давайте акт составим.
Составление акта заняло ещё полчаса. Когда представитель жилконторы ушёл, забрав с собой остатки надежды на светлое будущее, Антон Пафнутьевич вернулся за стол. Муха, довольная произведённым эффектом, сидела на том самом месте, где должно было быть гениальное начало романа.
Писатель посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Слушай, — тихо сказал он, — а может, ну его? Может, пойти в дворники? У дяди Гриши, вон, работа простая: метла, голуби, никакой моральной ответственности.
Муха помолчала, потёрла лапки, а потом вдруг отчётливо, басом, произнесла:
— Поздно, батенька. В дворники тоже конкурс. Там без блата не берут. Давай, строчи давай. Про мух, про соседей, про жилконтору. Роман-эпопея выйдет. «Война и мир» отдыхает.
Антон Пафнутьевич икнул уже по-настоящему. Зажмурился. Открыл глаза. Муха сидела на месте и молча умывалась.
— Показалось, — выдохнул писатель, хватаясь за сердце.
Но рука его, против воли, потянулась к перу. Чистый лист уже не казался таким пугающим. Он осторожно, дрожащей рукой, вывел сверху:
«Записки сумасшедшего. (Новая версия)».
Муха одобрительно жужжала где-то под абажуром. Вдохновение, как выяснилось, было жутко нахальным и пахло помойкой. Но это было лучше, чем ничего.