Глеб устал. Устал сидеть, устал лежать, сосчитал все углы во всех комнатах дома, от скуки переделал все задания, заданные на курсах. На днях у него встреча со следователем, придут результаты экспертизы чертова ножа, но отец и так подозрительно спокоен. Может, давно все разрешилось, убийца найден, а ему, Глебу, просто врут, чтобы дома сидел и трясся?
Однако выходить на улицу лишний раз он все равно не решался. Да и некуда было идти: лучший друг Сенька не давал о себе знать, к телефону подходил редко, а если отвечала его мать, то Глеб неизменно слышал одно и то же: “Сенечка ушел, кажется, на свидание”.
На свидания он, блин, ходит! Злость брала при одной мысли о том, что Глотов, возможно, встречается с Зоей. После всего! Даже зная, что она переспала с Глебом! Вот сам Глеб сразу порвал бы с девчонкой, которая так поступила с его другом. А Зоя и Сеньку дураком выставила — так неужели он ее простил?!
Глеб прекрасно сознавал, что накручивает себя, ведь никаких доказательств того, что Глотов гуляет именно с Зоей, у него не было. Может, он уже другую давно нашел, сокурсницу там или симпатичную соседку по дому… Как же хочется узнать, как же зудит!
Хлопнула дверь. Входная! Глеб слетел с дивана в гостиной и высунулся в прихожую: родители вернулись. Отец сам не свой, мама почему-то в черных очках, но невооруженным глазом видно, что заплаканная.
Противно засосало под ложечкой. Глеб понятия не имел, куда они мотались с утра, и теперь решил, что в больницу к Аде, а раз вернулись в таком состоянии, значит, случилось что-то страшное. Но он ничего такого не чувствовал. Они ведь с Адой двойняшки, близнецы, а близнецы ощущают, если…
— Глеб! — отец увидел его.
— Вы откуда такие? Мам!
Но она, даже не повернувшись к нему, взбежала вверх по лестнице.
— Не трогай ее, — сказал Александр.
— Психует из-за премьеры, что ли?
— Просто не трогай.
— Вы от Ады? Она как? А мне когда можно будет из дома нормально выходить?
Александр вздохнул. Ему вот-вот должны были передать материалы “провального” дела и аванс. Цена спокойствия семьи и жизни сына — чья-то судьба. Он ведь еще может отказаться!
Глеб молча ждал ответа. Майер со вздохом притянул его к себе.
— Скоро, Глеб. Скоро сможешь жить, как прежде.
***
— Браво, майор, — Галина изобразила поклон и аплодисменты перед Важениным. — Признавайся, на чем ты построил свою гипотезу? Неужто на одном псевдониме?
— В общем-то, да, на нем. А еще на старой фотографии и чуйке, — ответил Важенин. — И на рассказе Майера о том, что Вета чего-то боится, хотя ни одна из предыдущих жертв серийника, по показаниям свидетелей, ни о каких страхах не упоминала.
— Но мало ли отчего она могла трястись? Мужу угрожают, поклонники донимают… Да, в конце концов, может, ее пугают вот эти самые знаки в букетах?
— Галь, во-первых, наружка уже успела засечь Левашова возле театра, причем на спектакль он не ходил. Вопрос: зачем там отирался? Во-вторых…
— Во-вторых, показания Антонины Ларионовой все-таки неоспоримо доказывают… — кивнула Сенцова, но Валерий смущенно возразил:
— Да не призналась она ни в чем. Я обманул Вету.
Андрей захохотал, а Галина ошалело вскинула на Важенина глаза:
— Ты обалдел?! А если бы оказалось, что бабка сообщила ей о твоем визите?!
— Я пошел на риск, но он был оправдан. Вспомни реакцию на старое фото Лизы. Если бы Антонина предупредила Вету, та изобразила бы полнейшее равнодушие. Опознать ее по этому снимку крайне трудно — мало ли похожих женщин? К тому же она изменилась за прошедшие годы. Вон даже Левашов ее не узнает, как она сама считает.
— А вот это, кстати, странно, — пробормотала Галина. — Если он ее не узнал сразу, то зачем следит и ищет встречи, цветы присылает?
— И почему он присылает их и от своего имени, и от имени маньяка? — влез Андрей.
— Да уж, — Важенин покрутил головой, помассировал затекшие плечи и шею, — в этом деле еще немало странного. Честно говоря, если б не показания нашей “воскресшей из мертвых”, я все-таки склонялся бы к мысли, что мы имеем дело с разными людьми.
— Кстати! — оживилась Сенцова. — Я в деле Клавдии Левашовой видела два имени — Константин Михайлович и Егор Константинович Левашовы. Отец и брат Станислава. По ним данных маловато.
— Все правильно, — ответил Важенин. — Константина объявили в розыск, но так и не нашли, поэтому, по официальной версии, он и убил. А Егор — это Гоша, старший сын Левашовых, но не родной, а приемный. Его усыновили из того же интерната до рождения Стаса. Я запросил сведения о нем на всякий случай, жду факс. Сведения очень старые, пятидесятых годов, не факт, что дожили до наших дней.
— Ларионову-то не спрашивал о нем?
— Спрашивал, между прочим. Но она ничего особенного не смогла сказать. Егора усыновили совсем маленьким, родители, вроде как, погибли на какой-то массовой сельской стройке. Мальчику присвоили отчество и фамилию приемного отца, вот и все. Проблем с ним в семье никогда не было.
Сенцова усмехнулась:
— Надо же! Приемыш оказался приличным, а родной сын чудовищем вырос.
— Так чего удивляться? — подал голос Савинов. — Гены! Клавдия, говорят, и сама была на редкость отвратительной личностью. Нам тамошний начальник отдела милиции порассказал. С ножом на детей бросалась! Гоше этому бедному руки изрезала…
— Точно, — кивнул Важенин, — и после этого парень простился с мечтой стать хирургом.
— И кем стал? — заинтересовалась Сенцова.
— А вот этого мы не знаем! — сказал Валерий. — Егор Левашов в тех краях больше не показывался. Мне и самому хотелось бы с ним переговорить.
— Зачем? — беспечно спросил Андрей. — Мы же теперь все знаем. Великолепно выступил, Валера! Я вот, честное слово, как на спектакле классном побывал! Как эта Вета на колени-то бухнулась и ну рыдать! Просто шквал эмоций!
“Да уж, шквал, — подумал Важенин. — Без эмоций никак, она же актриса…”
Внезапно радостное настроение растворилось, уступив место привычной тревоге. Эйфория от удачно проведенного допроса улетучивается, все понятно, но почему же стало так муторно? Будто опять что-то упустили.
— Что нам делать-то теперь? — побарабанив пальцами по столу, проговорила Галина, ни к кому конкретно не обращаясь. — Все, что предположил психиатр, как будто правда. И мальчик, и травма. Если Левашов не узнал в Вете Бородину, которой по пьяной лавочке признался в убийстве матери, значит, она для него одна из четырех “масок”. Вернее, замыкающее звено…
— И тогда он придет на премьеру, — продолжил ее мысль Андрей. — Там мы его и возьмем.
Он радостно потер руки, но Важенину его пыл не передался. Майор медленно прохаживался из угла в угол, сосредоточенно хмуря брови.
***
Лыков рвал и метал, но поделать ничего не мог: звезда постановки заявила, что на репетицию сегодня не явится. Голос Веты звучал в трубке спокойно, и Нестор, как ни силился, не мог угадать, что за этим спокойствием кроется. Заболела? Кто-то умер? Родился? Он ничего не понимал, страшно злился, так что всем остальным артистам пришлось в этот день несладко.
Досталось на орехи и Маргарите Потехиной, но она почти не слышала гневных окриков в свой адрес. В голове у нее без конца вертелась одна мысль: где достать то, о чем просила Олеся.
Ответ вспыхнул, будто лампочка на чердаке, осветив разом всю его заросшую пылью и паутиной неприглядность. Михаил Ревенко. Именно он поможет Рите, причем сделает это совершенно бесплатно.
***
Уже стемнело, когда Александр решился наконец войти к жене. За весь день, как сказала ему Валентина, она так и не покинула спальню. Не ездила в театр, не спускалась вниз, не ела.
Она лежала на кровати одетая, даже пальто не сняла. Майер сел рядом и положил руку ей на плечо.
— Что там сегодня случилось? — спросил он, имея в виду допрос, после которого Вета не вышла, а выползла из кабинета, держась за стену.
Если б он мог, засудил бы всех троих — особенно Сенцову. Александр не сомневался, что злобная мстительная баба попытается достать его через жену, и, похоже, так и вышло. Но Вета ничего не рассказала ни тогда, ни позже в машине. И сейчас молчит.
— Ты пугаешь меня, — сказал он снова.
Она повернулась. На лице следы слез, но глаза сухие, щеки горят лихорадочным румянцем.
— Саша, ты меня никогда не простишь, наверное.
Тут же вспомнились ее слова о преступлении, о том, что он не знает ее.
— Они тебя уличили в чем-то? К твоим услугам лучший юрист, — Александр попытался пошутить.
— Я пока не могу объяснить.
— Тебе грозит опасность? Я все равно узнаю! Позвоню, пойду к ним!
— Сашенька, Саша!
Она никогда не обнимала его так страстно, не целовала будто в последний раз.
— Не ходи никуда, подожди. Я расскажу. Потом. Ты все узнаешь, обещаю.
— Когда?
— После. Когда это кончится. Когда пройдет премьера. Сейчас не мучай меня.
— Я за тебя боюсь. Я очень боюсь!
— Тс-с-с… — она приложила палец к его губам. — Нам есть за кого бояться — за Аду, за Глеба. А со мной все будет хорошо, я же пообещала.
Он ей не верил. Как может быть что-то хорошо, когда совсем рядом бродит убийца, и Вета следующая? Когда он нанесет удар? Когда финал в его пьесе? Вот, он и сам заговорил на театральном языке. Жизнь с актрисой до добра не доведет, ему же говорили, его предупреждали…
— Что ты там бормочешь? — услышал он ее голос и вдруг понял, что она уже почти раздета.
— Сегодня последний день, Сашенька, ты хоть помнишь?
Да, последний день перед началом самой страшной недели — предпремьерной. Гостевая спальня станет его приютом на целых пять дней, а Вета Майер начнет копить силы для очередного триумфа.
— В таком случае тебя ждет долгая ночь, — усмехнулся он, опрокидывая ее на постель.
Так тому и быть. Если нельзя унять тревогу правдой, заглушим ее лаской.
***
Стас не появлялся в лаборатории весь день, отсутствовал в больнице, а в академии поймать его телефонным звонком было почти невозможно, поэтому связаться с ним Ирине удалось только поздно вечером.
— Прости, пожалуйста, что беспокою на ночь глядя, — зачастила она, но Левашов мягко перебил:
— Перестань, Ириша, я всегда рад тебя слышать. Уверен, в такой час ты звонишь с чем-то важным.
Она опять начала млеть от его густого тембра, ласково произносящего “Ириша”. Ну почему, почему в тот вечер слезы и истерика взяли над ней верх?! Если бы Ирина не разревелась от страха, у них со Стасом все случилось бы!
— Ириша! — позвал Левашов. — Ты там? Что хотела сказать-то?
— Я насчет Гриши Рябинина. Он признался, куда планирует перейти от нас.
Ни тени сомнения, ни единого угрызения совести. Ирина свято верила, что действует на благо всем: и Стасу, который не должен потерять лучшего сотрудника, и глупому гордецу Грише, заслужившему лавры спасителя человечества, и себе самой.
***
Ближе к полуночи Глебу наконец удалось поговорить с Сенькой. Друг взял трубку и, услышав голос Майера, испуганно зашептал:
— Ты офигел? Мои спят уже, перебудишь!
— А я думал, они на дачу перебираются, — сказал Глеб.
— Пока нет, ремонтируются. Тебе чего?
— Ты мне не рад, что ли, Глотов?
— Да нет, рад… — Сенька заюлил, и Глебу стало неприятно.
— А почему сам не звонишь? Может, меня посадили давно, а ты и не в курсе.
— Глеб, да я… Зачеты как бы, понимаешь…
— Понимаю, — Глеба не интересовали Сенькины зачеты и прочие дела, но прямо спросить о Зое что-то мешало.
Положение спас сам Глотов.
— Короче, Глеб… У нас с Зоей все. Я ей сказал, что ничего не может быть.
— Неинтересно, Сенька. Реально. Рад, что ты сам разобрался.
— Просто я подумал… ну… Мы с тобой дружим, а она что, девчонка, сколько таких будет… Но, Глеб, мы общаемся с ней. Чисто по-дружески.
— Ага.
— Глеб, правда, только общаемся. Словами.
— Я же сказал, мне…
— Зоя о тебе спрашивает постоянно, — выпалил Сенька, словно боясь, что Майер бросит трубку.
Глеб не знал, что ответить. Он нашел бы слова, чтобы как следует обложить Сеньку, если бы тот сказал, что продолжает встречаться с Зоей, нашел бы слова и для самой Зои, если бы узнал о каких-то новых ее ухажерах, но тут не знал, как поступить.
Зоя спрашивала о нем. Нет, в настоящем времени: спрашивает. Ей важно знать, как у него дела сейчас! Почему? Чувствует вину за произошедшее? Или Глеб наконец стал ей интересен сам по себе?
— Сдался я ей, — буркнул он.
— Она сказала, что пойдет в милицию и расскажет, что тот придурок первый начал к ней приставать.
— Правда? — вот в это Глебу совсем не верилось.
Он понятия не имел, кто такая Зоя, из какой семьи, но по рассказам Сеньки почему-то сделал вывод, что девчонка не из простых. Да и вуз, в котором она учится, не особенно богат бюджетными местами. А зачем мажорке думать о каком-то парне, которого она полтора раза в жизни видела?
И все же сказанное Глотовым растопило неприятный холодок, поселившийся внутри у Глеба с того вечера. Чуть-чуть отпустило, самую малость, но стало теплее, и он поверил: наладится все, наладится. И Зоя, может, не такая уж и дрянь. А вдруг…?
Распрощавшись с Глебом, Сенька постоял еще немного у телефона, потом вернулся в комнату.
Он соврал: родители ночевали на даче, а в квартире, кроме него, был еще только один человек. Она лежала сейчас в Сенькиной постели полностью обнаженная и, бессмысленно хихикая, протягивала Глотову такую же палочку счастья, какую недавно выкурила сама.
— Кто звонил? — еле шевеля языком, спросила Зоя, лениво перекатываясь поближе к Сеньке. В состоянии эйфории она замедлялась и делалась невероятно обольстительной. Он обожал ее такую.
— Да так, — ответил он и затянулся. — Пьяный кто-то. Номером ошибся.
С Зоей в жизнь Сеньки пришел кайф, и по-другому больше не хотелось.
***
В комнате Дениса горел свет. Тихо постучав, Важенин приоткрыл дверь и спросил сына:
— Денька, чего не спишь?
Паренек показал книгу:
— Зачитался, пап. Необычная история. Сейчас про это, кстати, говорят много в плане криминалистики. Кто-то из старшекурсников говорил, у нас психиатрия будет.
— Не понял, что за книга, при чем тут психиатрия? — Валерий присел на край разложенного дивана, служившего Денису кроватью.
— Стивенсон, про Джекила и Хайда. Ты не читал разве?
Что-то такое Важенин припоминал.
— О чем там?
— Ученый провел эксперимент и открыл в себе другую личность. И вот он днем почтенный доктор, а по ночам бегает и всех мочит. И не может это контролировать, хотя все помнит. Но тут странность, потому что я даже поискал научную литературу на эту тему. Есть такая штука, пап, расщепление личности. Известна уже давно, но фиг диагностируешь, потому что больной ни черта не помнит. А Джекил-то помнит все!
Дальше Важенин уже не слышал, что говорит ему сын. Голова превратилась в колокол, в котором гремело: не помнит, не помнит, не помнит!
***
Сенцова частенько ложилась спать поздно, да и ночные звонки по работе не были в ее жизни редкостью, поэтому она не стала шипеть на Важенина, когда он поднял ее из постели, оторвав от дамского романа, служившего Галине снотворным.
— О, Валера! Еще кого-то поискать?
Но Важенин не поддержал ее шутливый тон:
— Галя, ты слышала про расщепление?
Сенцова наморщила лоб, припоминая, но ответила отрицательно:
— Ты о чем?
— Ну, иногда сознание человека будто бы дробится на несколько личностей. Под влиянием стресса, например, чтобы вытеснить плохие воспоминания.
— Допустим, и что?
— Эти личности могут не знать друг о друге. Одна творит дичь, вторая живет, как все. Ты с психиатром не говорила после того, как мы поняли, что следующей жертвой станет Майер?
— Нет.
— То есть у него для анализа была только такая информация: некий человек дарит женщинам цветы, а потом убивает их определенным образом? Ты ведь не описывала ему то, как ведет себя Левашов с Ветой, верно?
— Я тогда еще не знала о них. К чему ты клонишь?
— Смотри. Левашов убил мать. Потом начал натыкаться на похожих на нее женщин. Допустим, он убивает их под влиянием травмы, полученной в юности. Вету он выбрал по тому же принципу, решил ее убить, но тут же присылает букет от собственного имени. Как это может быть?
— Да не знаю я, Валера!
— А если там реально два разных человека — две личности?
— Важенин, ты выпил? — обеспокоенно спросила Сенцова.
— Галя, да почему сразу выпил?! Ты подумай. Это же единственное объяснение для той истории, которая у нас складывается после рассказа Веты. Нравится она Левашову. Просто нравится. Потому что на мать его похожа или смутно напоминает ту девочку, которую он когда-то обманул и бросил. Как нормальный мужик, он хочет с ней поближе познакомиться. Как было с Панасюк и Зотовой. А может, и с Репиной — вдруг она тайно на свидания к нему бегала, когда в город на массаж свой приезжала?
Галина молчала, и Важенин продолжил:
— Представь: две личности. Одна дремлет и просыпается, чтобы поохотиться, а вторая просто живет. Левашов ходит за Майер и дарит ей букетики от своего имени, пугая тем самым, но не помнит о том, что делает по ночам, когда в нем монстр просыпается.
— То есть он и впрямь не узнал в ней Лизу?
— Скорее всего. Иначе сразу убил бы, чтобы она его не выдала.
— А значит…
— А значит, действовать будет так, как описал твой профессор. Но лучше, Галь, если ты еще раз поговоришь с экспертом. Вдруг моя гипотеза ошибочна, и все эти расщепления — фантастика?
Все опубликованные главы
❗БОЛЬШЕ РАССКАЗОВ В НАВИГАЦИИ ☘
👇 Ссылки на другие ресурсы, где я есть:
Анонсы, короткие рассказы и просто мысли — в MAX
Писательские марафоны и наброски будущих творений — в ВК
Дублирование публикаций Дзен — Одноклассники