РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
С утра пораньше Тоня надела новую юбку — ту, что шила себе в районе на заказ, — причесалась, платок повязала белый, праздничный. Взяла под мышку корочки и справку и пошла в контору.
Дорога была знакомой до боли — мимо колодца, мимо лавки, мимо дома Карпухиных.
Тоня старалась не смотреть в ту сторону, но взгляд сам скользнул по забору, по калитке, по окнам, за которыми когда-то столько раз сидела с Зинкой.
Сейчас там было тихо. Ни голосов, ни дыма над трубой — будто вымерли все.
— Не моё дело, — сказала себе Тоня и ускорила шаг.
Председатель Захар Ильич сидел в конторе на своём обычном месте, пил чай из гранёного стакана и читал газету.
Увидел Тоню — заулыбался, закивал.
— Антонина! А я ждал, ждал. Ну, показывай, чему научилась.
Тоня выложила на стол корочки, справку, характеристики.
Захар Ильич всё внимательно пересмотрел, повертел в руках, покачал головой.
— Молодец.
Я в тебе не ошибся. — Он отодвинул бумаги, вздохнул.
— Значит, так.
Старость моя даёт о себе знать. Ноги не ходят, спина болит, голова уже не та.
Хочу я, Антонина, на покой.
А тебе — хозяйство оставить. Контору, отчёты, всё это.
Ты теперь грамотная, справишься.
Тоня опешила.
— Как — на покой, Захар Ильич? Я же только-только...
— А ты не бойся, — он положил руку ей на плечо.
— Я рядом буду.
Помогу, подскажу. Но вести сама будешь
. Пора, понимаешь, пора.
Молодёжь к власти подпускать. А я посижу дома, внуков понянчу. Заслужил, поди.
Тоня хотела возразить, но председатель уже встал, надел картуз, взял палку.
— Завтра выхожу. Сегодня покажу, что к чему.
Пошли.
Первый день на новой должности Тоня запомнила на всю жизнь. Бумаги лежали горами — старые ведомости, накладные, акты.
Всё надо было разобрать, переписать, привести в порядок. Цифры прыгали перед глазами, слипались, путались.
Тоня пересчитывала по три раза, проверяла, сверяла.
— Ничего, — успокаивал Захар Ильич.
— Первое время всегда трудно. Привыкнешь.
К вечеру Тоня вышла из конторы — голова кружилась, глаза слезились. Но на душе было странно спокойно. Она — не просто Тонька, не просто девка на выданье.
Она — Антонина Степановна, помощник председателя.
Почти руководитель.
Дома мать молча поставила ужин. Отец глянул из-за стола, спросил:
— Как на работе?
— Нормально, — ответила Тоня. — Захар Ильич меня оставляет за себя.
Степан крякнул, ничего не сказал.
А Настасья поджала губы — гордилась, но виду не показывала.
Через два дня Тоня впервые столкнулась с тем, чего боялась больше всего — с бабьими пересудами.
Она шла из конторы домой, и у колодца остановилась, взглянув в сторону баб.
Тут же подтянулись Фроська-стрекоза, Маланья, Аграфена — как мухи на мёд.
— А мы слышали, Тонька, ты замуж выскочила, — начала Фроська, хитро прищурившись.
— И за кого же?
Говорят, за парня какого-то городского? А может, и не городского?
— А тебе какая печаль? — спокойно ответила Тоня, хотя внутри всё кипело.
— Да мы так, по-соседски. Интересно же.
А то ты скрытная такая, никому ничего не рассказываешь.
Может, он и не парень вовсе, а так...
— Фроська, — Тоня посмотрела ей прямо в глаза.
— Язык без костей.
А ты его в узде держи. Не то сама председателю скажу, что ты прошлогоднюю пшеницу в отчёт не сдала.
Фроська поперхнулась, закашлялась.
Маланья сделала шаг назад. Аграфена заслонилась ведром.
— Да мы чего, мы ничего, — забормотала Фроська. — Мы по-доброму.
— По-доброму — молчите, — отрезала Тоня и пошла дальше, чувствуя на спине десятки глаз.
Бабьи языки — что осиное гнездо. Тронешь — налетят.
А не тронешь — сами налетят.
Тоня знала: теперь она для них не просто девка, а начальство. И начальству положено либо бояться, либо ненавидеть.
Третьего не дано.
На пятый день случилось то, чего Тоня ждала с ужасом и — шепотом, на самой глубине души — с какой-то тёмной, запретной надеждой.
Она проверяла межи колхозных полей — Захар Ильич попросил посмотреть, где прошлогодние границы стёрлись, где соседний колхоз запахал лишнее.
Шла по краю ржаного поля, в тени — солнце уже припекало, июль в самом разгаре.
И вдруг услышала шаги.
— Тоня.
Голос — хриплый, знакомый до дрожи.
Тоня замерла, не оборачиваясь. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и там забилось, как пойманная птица.
— Здравствуй, Паша, — сказала она, поворачиваясь медленно, будто на плаху шла.
Он стоял в десяти шагах — у самой межи, на фоне зелёной ржи.
За три месяца Пашка изменился. Похудел ещё больше, скулы торчали, под глазами залегли тени.
Рыжие волосы отросли, падали на лоб.
Рубаха грязная, в пятнах, порты закатаны выше колен
. Но глаза — зелёные, глубокие, пронзительные — остались теми же. И смотрели так, что у Тони подкашивались ноги.
— Ты вернулась, — сказал он
. Голос дрожал — она слышала эту дрожь, хотя Пашка старался говорить ровно.
— Я думал... я думал, не приедешь больше.
— Приехала, — ответила Тоня. — Дом мой здесь.
Он шагнул к ней — один шаг, второй. Остановился в трёх шагах.
Не приближался больше, будто боялся спугнуть.
— Я слышал, ты замуж вышла, — сказал Пашка, и голос его сорвался. Он сглотнул слюну.
— Поздравляю.
Слова были правильные, обычные. Но глаза говорили другое. В них была боль — такая, что Тоня физически ощутила её у себя в груди. И тоска — бесконечная, глухая, как осенняя дорога под дождём.
И ещё что-то, от чего у Тони закружилась голова.
Он протянул руку.
Осторожно, медленно, будто боялся, что она отшатнётся.
Взял её ладонь — Тоня не сопротивлялась.
Его пальцы были горячие, сухие, чуть шершавые.
Он сжал её руку — не сильно, но так, что она почувствовала каждую жилку, каждую косточку.
— Я рад за тебя, — сказал он, но в голосе не было радости.
Одна горечь.
Тоня подняла глаза.
Их взгляды встретились — и мир вокруг перестал существовать. Ржаное поле, июльское солнце, кузнечики, ветер — всё исчезло. Остались только его глаза.
Зелёные, как трава после дождя. Как омут, в который хочется прыгнуть, не думая о последствиях.
— А ты как? — спросила Тоня. — Как Зинка?
Пашка усмехнулся — горько, невесело.
— Зинка — она Зинка и есть.
Орёт, пилит.
Не живём — мучаемся. Я у матери ночую чаще, чем дома.
— Он помолчал. — Ты прости меня, Тонь. За то... ну, в поле, у стога.
Я тогда дурак был.
Напился.
— Не надо, — перебила Тоня. — Забудь.
— А ты забыла? — спросил он, и в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.
Тоня не ответила
. Не могла.
Потому что не забыла.
И никогда не забудет. Ни его взгляда, ни его тоски, ни того, как ныло у неё внизу живота, когда он сидел рядом и смотрел на её грудь.
— Мне пора, — сказала она и попыталась выдернуть руку.
Но Пашка не отпустил.
Смотрел на неё, и в глазах его стояло отчаяние.
— Тонь, — прошептал он.
— А если бы не Зинка?
Если бы ты раньше... если бы я не женился... Ты бы посмотрела на меня?
Как на человека?
Тоня зажмурилась.
Внутри всё кричало: «Да! Да! Посмотрела бы! И не только посмотрела!»
Но она сдержалась.
Открыла глаза, посмотрела на него — на его худое лицо, на его рыжие вихры, на его глаза, в которых было столько боли, что хватило бы на десятерых.
— Паша, — сказала тихо. — Ты женат. И я замужем.
Не надо. Прошу.
Она вырвала руку — резко, больно. Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Каждый шаг давался с трудом, ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле.
Она боялась обернуться. Боялась, что если увидит его глаза — не уйдёт. Останется.
А что будет потом — даже думать не хотелось.
— Тоня! — крикнул он в спину.
Голос был глухой, надломленный.
Она не ответила.
Шла всё быстрее, почти бежала. За оврагом остановилась, прислонилась к берёзе, перевела дух.
Тело дрожало мелкой дрожью, внизу живота ныло сладко и тревожно — так же, как тогда, у стога.
— Господи, — прошептала она. — Господи, что же это со мной?
За что?
Она боялась не Пашки.
Она боялась себя.
Своих мыслей, своих желаний, того, что внутри неё просыпалось что-то тёмное, запретное, неудержимое. Если они останутся наедине — она не выдержит.
Знает. Чувствует. Сделает то, о чём потом будет жалеть всю жизнь.
Или не будет жалеть. И это самое страшное.
Домой Тоня пришла затемно.
Мать встретила на пороге, хотела что-то спросить, но увидела лицо дочери — и не спросила. Только посторонилась, пропуская.
Тоня прошла в горницу, села на лавку.
Руки дрожали, на глазах выступили слёзы — от стыда, от страха, от того, что не может, не умеет, не знает, как жить дальше.
Люська подошла, села рядом, молча обняла.
— Тонь, — спросила тихо. — Ты плачешь?
— Нет, — соврала Тоня. — Это пот. С работы устала.
Она лежала ночью с открытыми глазами и смотрела в потолок. Вспоминала его лицо, его голос, его глаза.
И свою руку в его руке. И то, как хотелось остаться.
Как хотелось, чтобы он обнял, прижал к себе, поцеловал — так же, как тогда, в поле.
Только без вина, на трезвую голову. По-настоящему.
— Не смей, — шептала она в подушку. — Не смей, Тонька. Ты замужняя женщина.
А он — чужой муж. Грех. Срам. Не смей.
Но сердце не слушалось. Оно билось где-то в груди, и в каждом ударе слышалось одно имя.
Пашка. Пашка. Пашка.
****
Колька приехал через месяц, как и обещал.
Тоня встретила его на станции — специально отпросилась у Захара Ильича на полдня.
Стояла на перроне, теребила платок, смотрела на рельсы.
Поезд пришёл с опозданием. Из вагона выскочил Колька, в пиджаке, который мялся на все лады, и в кепке, сдвинутой на затылок.
— Тоня! — крикнул он, заулыбался, замахал рукой. Подбежал, поцеловал в щёку — неловко, на ходу. — Ну вот и я.
— Здравствуй, — ответила Тоня, разглядывая его.
За месяц он почти не изменился — такой же вихрастый, худой, с острым кадыком.
Только загорел сильнее — до черноты, и глаза на выгоревшем лице казались совсем светлыми.
— Устал с дороги, — сказал он, взваливая мешок на плечо. — Всю ночь не спал, вагон трясло.
— Пойдём, — Тоня взяла его за руку — сама не знала зачем.
Ладонь у него была холодная, чужая. — Домой пойдём. Мать щей наварила.
— А твои... как? Не ругаются? — спросил Колька, когда они шли по пыльной дороге к деревне.
— А чего им ругаться, — пожала плечами Тоня.
— Ты теперь муж. Законный. Приняли тебя? Не приняли?
А теперь уж поздно.
Колька замолчал.
Шёл рядом, иногда поглядывал на Тоню, но молчал. И она молчала.
Так и дошли до дома — молча, как чужие.
В доме Степан сидел за столом, Настасья гремела у печи, Люська притихла в углу.
Увидели Кольку — встали. Настасья окинула зятя взглядом — с ног до головы, — поджала губы.
— Здравствуй, Николай, — сказала сухо. — Проходи.
Есть будешь?
— Спасибо, — Колька снял кепку, пригладил кудри. — С удовольствием.
За столом ели молча. Только ложки стучали да мухи жужжали над столом.
Степан украдкой разглядывал зятя, но ничего не говорил.
Люська стреляла глазками — интересно же, какой он, муж сестрин.
После ужина Тоня постелила Кольке на своей кровати — той самой, на которой спала с детства.
Сама хотела лечь на сундук, но Колька сказал:
— Ложись рядом. Мы же муж и жена.
Тоня помедлила, потом легла — на самый край, спиной к нему.
Колька лёг рядом, потянулся, обнял. Рука у него была тяжёлая, горячая. Тоня замерла, не дыша.
— Ты чего? — спросил он шёпотом.
— Устала, — ответила она. — Спать хочу.
Он убрал руку, повернулся к стене.
И скоро засопел — ровно, спокойно. А Тоня лежала с открытыми глазами, смотрела в тёмный потолок и думала.
О том, что рядом с ней лежит муж. Законный муж.
А она не чувствует — ничего.
Ни тепла, ни радости, ни даже стыда. Пустота. Как в колодце, который давно высох.
С каждым днём Тоня понимала: они с Колькой — чужие.
Совсем.
Каждый жил своей жизнью, и эти жизни не пересекались. Он — учёба, книги, чертежи. Она — работа в конторе, бумаги, отчёты, вечные бабьи склоки.
Встречались только за ужином да в постели.
И если за ужином ещё могли перекинуться словом-другим, то в постели — молчали.
Колька не был грубым
. Он не бил, не кричал, не пил.
Но он был — никаким.
Молчаливым, замкнутым, вечно занятым своими мыслями.
Тоня пыталась говорить с ним — о работе, о деревне, о планах. Он отвечал односложно, будто нехотя. Или не отвечал вовсе.
— Коль, — спросила она однажды вечером, когда они сидели на крыльце.
— Ты меня любишь?
Он удивился, повернулся к ней. В темноте не видно было лица, но Тоня чувствовала — он растерян.
— А что такое любовь? — спросил он.
— Ну... — она замялась.
— Когда человек дорог. Когда думаешь о нём.
Когда без него плохо.
— Наверное, люблю, — сказал он и отвернулся.
Тоня не поверила.
Потому что если любишь — не молчишь. Если любишь — смотришь. Если любишь — хоть иногда улыбаешься.
А Колька не улыбался. Никогда. Ходил с серьёзным, озабоченным лицом, будто всё время решал какую-то сложную задачу.
Однажды, в выходной, Колька сказал:
— Пойдём в лес. Грибы собирать.
Тоня удивилась — он никогда не звал её гулять.
Оделась, взяла корзину, пошли. Лес был рядом — перейти поле, спуститься в овраг, и вот он, сосновый бор, пахнущий смолой и нагретой хвоей.
Долго бродили, собирали подосиновики, маслята.
Тоня уже забыла, когда в последний раз так спокойно гуляла.
Солнце пробивалось сквозь кроны, пахло грибами и земляникой. И вдруг — случайно, нечаянно — они вышли на поляну, где Тоня когда-то косилку чинила с отцом. И где в прошлом году...
Она замерла.
Потому что на той поляне стоял Пашка.
С корзиной, в старой рубахе, босиком. Увидел Тоню — и застыл. Глаза зелёные полыхнули, как угли.
— Здравствуй, — сказал он хрипло. Потом перевёл взгляд на Кольку, окинул его с ног до головы.
— А это, видать, муж твой? С приездом, что ли.
Колька кивнул, не зная, что ответить. Посмотрел на Тоню — та стояла бледная, губы сжаты.
— Пойдём, — сказал Колька, беря жену за руку.
— Там, в овраге, маслят много.
Они ушли.
Тоня не обернулась. Но спиной чувствовала — Пашка смотрит. Смотрит так, что хочется бежать. Прятаться.
Или, наоборот, — броситься к нему, прижаться, забыть всё на свете.
— Кто это? — спросил Колька, когда они отошли подальше.
— Сосед, — коротко ответила Тоня. — Карпухин.
Живёт напротив.
— Смотрел на тебя странно, — заметил Колька. — Будто... ну, не знаю.
— Тебе показалось, — отрезала Тоня. — Пошли. Грибы собирать.
Домой они вернулись поздно. Колька молчал всю дорогу.
Тоня тоже молчала.
А ночью, когда он уснул, она долго лежала, смотрела в потолок и плакала — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.
Она поняла: между ней и Колькой — пропасть.
И никто не знает, как построить через неё мост.
Может, он и не нужен никому.
Через неделю Колька нашёл работу. Не в колхозе — в районной конторе, агрономом на полставки.
Ездил туда три раза в неделю — рано утром уходил к станции, поздно вечером возвращался.
Виделись ещё реже.
— Может, в районе жить будем? — спросил он однажды. — Там и тебе работа найдётся.
— А здесь? — спросила Тоня. — Здесь меня Захар Ильич ждёт.
Деревня, колхоз.
Я не могу бросить.
— Ну и оставайся, — пожал плечами Колька.
— Я буду приезжать.
Они так и жили — врозь.
Он — в районе, она — в деревне. Приезжал раз в неделю, ночевал, утром уезжал.
Тоня уже не ждала его. Не радовалась. Не плакала, когда уезжал.
Ей было всё равно.
— Ты его любишь? — спросила Люська однажды, когда они сидели на крыльце и смотрели на звёзды.
— Кого? — не поняла Тоня.
— Кольку твоего. Муженька.
Тоня долго молчала. Потом сказала:
— Не знаю, Люсь. Наверное, нет. Но привыкаю.
— Разве к мужу привыкают? — удивилась Люська.
— Его же любить надо.
— Надо, — согласилась Тоня. — Да не получается.
Люська вздохнула, по-взрослому, и прижалась к сестре.
Тоня обняла её, уткнулась носом в макушку. И подумала: хорошо, что есть хоть один человек, которому она небезразлична.
Хоть маленькая Люська. А больше — никому.
Она вспомнила Пашкины глаза на лесной поляне. Его взгляд — жадный, тоскующий, больной.
И сердце кольнуло.
Остро, сладко, до слёз.
— Господи, — прошептала она. — За что мне это?
Месяц медленно плыл по небу, такой же холодный и равнодушный, как её жизнь.
А впереди было ещё много таких месяцев. И лет.
И может быть, вся жизнь — с чужим мужем, в чужой постели, с чужими мыслями.
Тоня закрыла глаза. И увидела зелёные. И поняла:это Навсегда.
. Продолжение следует.
Глава 5