РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Учёба в районе пошла Тоне на пользу.
С утра до вечера она пропадала на курсах — цифры, отчёты, бухгалтерские книги.
Голова шла кругом от дебетов и кредитов, но Тоня оказалась хваткой.
Преподаватель, старый счетовод с жидкой бородёнкой, хвалил: «Антонина Степановна, у вас природный склад ума. Из вас выйдет толк».
В общежитии Тоня подружилась с девчонками — с Галкой, круглолицей хохотушкой из соседней деревни, и с Нинкой, тихой, себе на уме.
Жили втроём в маленькой комнате, спали на железных кроватях, застеленных казёнными простынями, по вечерам пили чай с сухарями и слушали радио.
Тоня впервые чувствовала себя почти свободной.
Никто не пилил, не попрекал, не шептался за спиной.
Можно было вздохнуть полной грудью, не оглядываясь на соседей.
Всё изменилось в один вечер.
— Тонь, пойдём с нами! — Галка влетела в комнату, нарядная, в новой кофте, губы накрашены — стыд да и только.
— У парней вечеринка в соседнем общежитии. Там наши, с курсов. Будет весело!
— Я не хочу, — отмахнулась Тоня, уткнувшись в конспект.
— Мне завтра сдавать.
— Экзамены ещё через неделю! Брось, Тонь. Тебе ж дома сидеть надоело.
Пойдём, хоть людей посмотрим.
Нинка тоже засобиралась — молча, но настойчиво.
Тоня вздохнула, отложила тетрадь. Девчонки правы: три месяца в четырёх стенах — тоже не жизнь.
— Ладно, — сказала она. — Только не надолго.
Она надела свою лучшую юбку — тёмно-синюю, в складку, — и белую кофту, которую берегла для особых случаев.
Волосы распустила, пригладила.
В маленькое Зинкино зеркальце глянула — вроде ничего, не хуже других.
Вечеринка была в комнате на втором этаже.
Тесно, накурено, пахло дешёвым вином и мужским потом.
Играла гармошка — кто-то усердно тянул меха, выводил «Страдания». Девчонки сидели на кроватях, парни на полу, кто-то уже успел захмелеть и громко спорил о политике.
Тоня села в уголок, взяла протянутый кем-то стакан.
Внутри плескалось что-то красное, кисловатое — вино.
Первый раз в жизни она держала его в руках.
В деревне пили самогон, а вино считали баловством.
— Пей, не бойся, — засмеялась Галка, толкая её локтем. — Сладкое, как компот.
Тоня сделала глоток.
Действительно сладкое, тёплое, немного терпкое.
Выпила до дна — и вдруг почувствовала, как по телу разливается приятное тепло, а голова становится лёгкой, как воздушный шар.
— Ещё? — спросил кто-то.
— Наливай, — услышала Тоня свой голос и удивилась.
Потом был второй стакан, третий. Гармошка играла где-то далеко, смех девчонок звенел колокольчиками. Тоня перестала понимать, где находится, и кто сидит рядом.
В комнате стало душно, кто-то открыл окно, но легче не стало.
— Пойдём, воздухом подышим, — услышала она над ухом чей-то голос. Голос был низкий, спокойный, мужской.
Тоня подняла голову.
Рядом стоял парень — кудрявый, вихрастый, с острым кадыком на тонкой шее.
Глаза серые, внимательные. Он улыбался, но как-то неуверенно, будто сам не знал, правильно ли делает.
— Кто ты? — спросила Тоня, и язык у неё заплетался.
— Колька я. С агрономического.
Мы на лекциях виделись. Ты в первом ряду сидишь, всё записываешь.
— А, — кивнула Тоня. — Помню.
— Ну пошли, — он взял её за руку. Ладонь у него была сухая, горячая, чуть шершавая.
Тоня позволила вести себя.
В голове шумело, ноги слушались плохо.
Колька вывел её в коридор, потом в другую комнату — пустую, с двумя кроватями и зашторенным окном. Там было прохладно и тихо.
— Посиди, — сказал он, усаживая её на кровать.
— Я воды принесу.
— Не надо воды, — Тоня вдруг потянула его за руку.
— Посиди со мной. А то одной страшно.
Колька сел рядом.
Помолчал. Потом осторожно обнял за плечи.
Тоня прильнула к нему, уткнулась носом в шею. Пахло от него табаком и ещё чем-то чистым, мыльным.
— Тоня, — тихо сказал он. — Ты красивая. Очень.
Она не ответила.
Он начал гладить её по спине — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть.
Потом по плечам, по рукам. Тоня не сопротивлялась.
Тело её жило своей жизнью — расслабленное, податливое, тянущееся к теплу.
Колька поцеловал её в щёку, потом в губы.
Губы у него были мягкие, чуть солёные.
Тоня отвечала — несмело, неумело, но отвечала.
Ей было хорошо. Не страшно, не стыдно — хорошо. Так, будто всю жизнь ждала этого момента и наконец дождалась.
Потом он расстегнул пуговицы на её кофте — одну, вторую, третью.
Тоня слышала, как где-то в коридоре смеются девчонки, как гармошка играет плясовую, как кто-то громко стучит в стенку.
Но все эти звуки были далёкими, ненастоящими. Настоящим было только его дыхание у её шеи, его руки, скользящие по животу, по груди, по бёдрам.
— Ты хочешь? — спросил он хрипло, останавливаясь.
Тоня не ответила.
Она уже не помнила, где они и зачем. В голове всё смешалось — вино, темнота, его глаза, его пальцы.
Она кивнула — или не кивнула, а просто потянулась к нему, обняла за шею, прижалась всем телом.
Дальше было как в тумане.
Она помнила, как он осторожно уложил её на подушку, как снял с неё юбку, бельё, как сам разделся. Помнила его тело — худое, жилистое, с тёмными волосками на груди. Помнила его поцелуи — уже не робкие, а жадные, глубокие, от которых перехватывало дыхание. Помнила, как ей было сначала больно — остро, коротко, — а потом боль ушла, и осталось только тепло, растекающееся от низа живота до самых кончиков пальцев.
— Тоня, — шептал он. — Тонечка...
Она не помнила, когда всё кончилось. Помнила только, что уснула в его руках, убаюканная его дыханием, и снилось ей что-то светлое, зелёное, похожее на луг после дождя.
Утром её разбудил солнечный луч — жёлтый, настырный, пробившийся сквозь занавеску. Тоня открыла глаза и несколько секунд не понимала, где она.
Чужая комната.
Чужая кровать. Чужая рука, тяжело лежащая на её голом плече.
Она медленно повернула голову. Рядом спал Колька — кудрявый, с открытым ртом, тихо посапывая. Простыня сползла до его пояса, и Тоня увидела его голую грудь, острые ключицы, впалый живот.
И тут она заметила, что сама тоже раздета. Совсем. До нитки.
— Господи... — прошептала она, и голос её сорвался. — Господи Иисусе...
Она села на кровати, схватив простыню, прижала к груди.
В голове звенело, во рту пересохло, всё тело ломило — и особенно то место между ног, которое ныло глухой, непривычной болью.
— Что я наделала, — прошептала Тоня. — Что я наделала...
Колька заворочался, открыл глаза. Посмотрел на неё мутным спросонья взглядом, потом сел, потёр лицо руками.
— Тоня, — сказал он хрипло. — Ты... ты как?
— Как? — она посмотрела на него с ужасом.
— Как, Колька? Что мы вчера сделали?
Он помолчал, потом сказал тихо:
— Ты сама хотела. Я спрашивал. Ты кивнула.
— Я пьяная была! — выкрикнула Тоня, и слёзы брызнули из глаз. — Я первый раз в жизни пила!
Я не помнила, что делаю!
А ты... ты...
Она не договорила. Закрыла лицо руками и зарыдала — горько, взахлёб, как рыдают только дети и те, кто потерял что-то очень важное, что уже не вернуть.
Колька сидел рядом, бледный, растерянный. Кадык на его шее ходил ходуном.
— Тоня, — сказал он. — Я... я не хотел тебя обидеть. Правда.
Ты мне... ты мне нравишься.
— Нравишься? — она отняла руки от лица. Глаза красные, опухшие. — Ты меня даже не знаешь!
— А ты меня, — ответил он. — И что теперь?
Тоня не знала, что теперь. Она смотрела на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, на простыню в пятнах — там, где вчера была кровь. И ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, не родиться на свет.
— Я женюсь на тебе, — вдруг сказал Колька, и голос его стал твёрдым. — Раз уж так вышло. Не брошу.
— Замуж? — переспросила Тоня. — Ты с ума сошёл?
— А что нам делать? — он развёл руками.
— Ты теперь... ну, ты моя. По-всякому. А люди узнают — позор будет
. Нам обоим.
Тоня хотела возразить, но слова застряли в горле.
Он был прав. Если в общежитии узнают, что они ночевали вместе, — выгонят с курсов.
Домой вернётся с позором, мать убьёт, отец проклянёт.
А если ещё и заметят, что...
Она посмотрела на простыню и содрогнулась.
— Ладно, — прошептала. — Ладно. Женись.
Колька женился через неделю. Заявление подали в сельсовет, расписались быстро, без свадьбы — только свидетели да паспортистка в очках.
Тоня надела белую кофту, Колька — пиджак с чужого плеча.
Ни гостей, ни песен, ни хлеба-соли.
— Ну вот, ты и замужем, — сказала паспортистка, протягивая справку. — Поздравляю.
Тоня взяла бумагу дрожащими руками. Внутри всё перевернулось. Она смотрела на штамп и не верила, что это произошло.
Двадцать два года в девках, а выскочила замуж — вслепую, за одну ночь, за парня, которого почти не знала.
Колька перевёз её в свою комнату — такую же тесную, казённую, с железной кроватью и портретом Ленина на стене.
Жили они странно.
Каждый сам по себе. Он с утра уходил на занятия — на агронома и механика учился, времени не хватало ни на что.
Тоня — на свои курсы, а после — практика в конторе. Встречались только вечером, усталые, злые, молчаливые.
Колька почти не трогал её.
Спали в одной кровати, но спиной к спине, как чужие.
Иногда, по ночам, он поворачивался, обнимал, но Тоня лежала как каменная — не отталкивала, но и не принимала.
Ей было стыдно. Стыдно перед собой, перед ним, перед всеми, кто не знал правды.
— Ты чего молчишь? — спросил он однажды, глядя в потолок.
— А о чём говорить? — ответила она.
— Не знаю, — вздохнул Колька. — Жена ты мне или нет?
— Жена, — тихо сказала Тоня. — По бумаге.
Он не ответил. Повернулся на бок, уткнулся носом в стену и скоро засопел.
А Тоня лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Думала о доме, о матери, о Люське, о Зинке. О том, как вернётся — и что скажет.
— Ничего не скажу, — прошептала она. — Скажу, что так надо.
Что замуж вышла. А как — не их дело.
Но сама себе не верила.
Колька был парень как парень — вихрастый, кудрявый, с торчащим кадыком, который ходил ходуном, когда он волновался.
Головастый — учился хорошо, хвастать не любил, но и не скромничал.
Мог часами просидеть за книгами, забыв про жену. Обнимал редко, говорил мало.
Тоня думала: «Может, он меня не любит? Может, женился из чувства долга?»
А может, и она сама не знала, что такое любовь. Была одна ночь — пьяная, тёмная, стыдная.
А теперь — чужая кровать, чужой муж, чужая жизнь.
— Господи, — прошептала Тоня в подушку. — За что мне это?
Ответа не было.
Только храп Кольки за стеной и далёкий гудок паровоза — кто-то уезжал, а она оставалась.
*****
Три месяца пролетели как один день. Тоня сдала экзамены на «хорошо» и «отлично», получила корочки счетовода и справку об окончании курсов.
Преподаватель пожал ей руку, сказал: «Можете гордиться, Антонина Степановна.
Из вас выйдет настоящий специалист». Тоня улыбнулась, поблагодарила, а сама думала о другом.
Колька учиться не бросил.
Сказал: «Поезжай пока одна, я через месяц догоню.
Работу найду в районе, а может, и к тебе в деревню определюсь. Председателю твоему агроном нужен?»
— Не знаю, — ответила Тоня. — Спрошу.
Она собирала свой мешок — тот самый, с которым приехала.
Добра почти не прибавилось, только новые тетради да карандаши.
На прощание Галка подарила платок — шёлковый, с красными цветами.
— Чтоб красивой была, — сказала, обнимая. — Ты, Тонь, не пропадай. Пиши.
— Напишу, — пообещала Тоня и вышла на улицу, где уже ждала попутная подвода — старый знакомый дядь Филипп с Зорькой, как ни в чём не бывало.
— Ну что, Антонина, — крякнул он, — назад, что ли?
— Назад, дядь Филипп, — вздохнула Тоня. — Домой.
Дорога обратно была длиннее, чем туда.
Или просто казалась такой. Тоня сидела на мешке, смотрела на поля, леса, деревни — и думала.
Как она скажет дома? Как признается, что выскочила замуж? За кого?
За Кольку, которого никто не знает. За парня, с которым прожила месяц, а толком не узнала.
— Ты чего притихла? — спросил дядь Филипп.
— Не рада, что ли, домой?
— Рада, — соврала Тоня. — Очень рада.
Она действительно скучала по дому — по запаху печёного хлеба, по скрипу половиц, по Люське, по отцу. Но внутри сидел страх — липкий, холодный, как змея под порогом.
К вечеру показалась родная деревня. Те же дома, те же заборы, тот же колхозный клуб с вывеской на боку.
Зорька сама свернула к знакомому двору, остановилась у ворот.
— Приехали, — сказал дядь Филипп.
Тоня слезла, взяла мешок.
Двор был пуст. Куры копошились у крыльца, пёс Шарик лениво вильнул хвостом. В доме горел свет — жёлтый, тёплый, но Тоне показалось, что он слепит, как прожектор.
Она открыла дверь, шагнула в сени. Знакомый запах — сердце колотилось где-то в горле.
— Я вернулась, — сказала негромко.
Из горницы высунулась мать. Настасья — в старом платье, с засученными рукавами, руки в муке. Увидела дочь, замерла.
— Вернулась, — повторила, будто не веря. — Ну и ладно.
Проходи, чего на пороге встала.
Ни «здравствуй», ни «как доехала». Тоня вздохнула, переступила порог.
В горнице сидел отец — за столом, как всегда, хлеб жевал. Увидел Тоню, отложил краюху, окинул взглядом.
— Похудела, — сказал. — И загорела. Как учёба?
— Нормально, батя. Закончила. Корочки дали.
— Молодец, — он кивнул и снова взялся за хлеб.
Из-за перегородки вылетела Люська — сразу кинулась на шею, обхватила, повисла.
— Тонька! Тонька вернулась! А я ждала-ждала, каждый день на дорогу смотрела!
Тоня обняла сестру, прижала к себе. В горле встал ком.
— Ну-ну, — сказала мать. — Расцеловались и будет. Раздевайся, садись ужинать.
Тоня разулась, сняла платок, повесила на гвоздь. Села за стол — на своё место, между Люськой и отцом. Мать поставила перед ней тарелку щей, краюху хлеба, кружку молока.
— Ешь, — велела.
Тоня ела молча. Щи были пустые, одни листья, но горячие, наваристые. Молоко — парное, густое, с пенкой. Домашнее. Своё.
Она отставила кружку, вытерла губы.
— Мам, батя, — сказала тихо. — У меня новость.
— Какая ещё новость? — насторожилась Настасья.
Тоня посмотрела на отца, на мать, на Люську — и выдохнула.
— Я замуж вышла.
Ложка выпала из материнских рук. Степан замер с открытым ртом. Люська округлила глаза.
— Ты... что? — переспросила Настасья. — Замуж? За кого?
— Зовут его Николай, — Тоня говорила ровно, стараясь не показывать дрожь. — С агрономического курса учится. Хороший парень, серьёзный. Мы расписались в сельсовете, всё по закону.
— Когда? — хрипло спросил отец.
— Месяц назад.
В горнице повисла тишина. Слышно было, как за окном сверчок скребёт, да как Шарик во дворе кости грызёт.
— Ты что ж, — заговорила мать, и голос её поднимался, наливался злостью, — ты что ж, Танька, за спиной у нас?
Да как ты посмела?
Мы даже не знали! Даже не видели его! А вдруг он — проходимец?
А вдруг — пьяница?
А вдруг — бить будет?
— Не пьяница, — тихо сказала Тоня. — И не бьёт. Учится хорошо, головой — парень.
— А фамилия? Отчество? Родители кто?
— Колька он, — повторила Тоня. — Колычев Николай. Родители в соседней деревне, недалеко от района.
Там живут, коров держат.
— И ты вот так, с бухты-барахты, — Настасья вскочила, заходила по горнице, размахивая руками.
— Без свадьбы, без гостей, без благословения родительского?
Что люди скажут? Что дочь из дома сбежала и замуж выскочила?
— А люди пусть говорят, — Степан неожиданно стукнул кулаком по столу.
— Замолчи, Настасья. Человек вернулся, устал с дороги, а ты её — с попрёками.
— Он посмотрел на Тоню, и в глазах у него было что-то новое — не то уважение, не то горечь.
— Сам выбрал , сама выбрала?
— Сама, — соврала Тоня.
— Ну и ладно. Значит, так надо.
Настасья хотела ещё что-то сказать, но отец так глянул, что она осеклась. Села на лавку, поджала губы.
Только Люська молча взяла Тоню за руку и сжала — крепко, по-детски.
— Он приедет? — спросила Люська.
— Через месяц, — ответила Тоня. — Работу здесь ищет.
— А жить где будете? У нас?
— Наймём пока, — вздохнула Тоня. — А там видно будет.
Вечер прошёл в тяжёлом молчании. Мать не разговаривала с Тоней, только гремела посудой.
Отец ушёл на сеновал — курить, хотя курить не умел.
Люська сидела рядом, прижавшись к сестре, и молчала.
Ночью, когда все уснули, Тоня вышла на крыльцо.
Села на ступеньку, обхватила колени. Ночь была тёплая, звёздная, пахло мятой и полынью.
Где-то за оврагом лаяла собака, а у реки кричал коростель.
— Вернулась, — сказала она себе.
— А радости — никакой.
Она думала о Кольке. О том, как проснулась утром в чужой постели, как испугалась, как согласилась замуж, потому что боялась позора. Вспоминала его руки — осторожные, робкие, его поцелуи — жадные, но нежные.
И то странное тепло, которое разливалось по телу, когда он был рядом.
— Может, и не так всё плохо, — прошептала она. — Может, и привыкну.
Взошла луна — полная, жёлтая, как блин на сковороде. Осветила двор, колодец, сарай.
Где-то на сеновале заворочался отец — не спалось, видно, тоже.
— Тонь, — раздалось из-за двери. Люська вышла в одной рубахе, босиком, подошла, села рядом. — Ты чего не спишь?
— Не хочется.
— А он... он хороший? Твой муж?
Тоня помолчала. Потом сказала:
— Не знаю, Люсь. Наверное, хороший. Только мы с ним чужие ещё.
Как будто два дерева рядом посадили — растут, а корни у каждого свои.
— А ты его любишь?
Тоня посмотрела на луну, на звёзды, на чёрный лес вдалеке. Вспомнила Пашкины зелёные глаза, его тоску, его нежность у стога. Вспомнила, как дрожала тогда, как ныло внизу живота.
Это была любовь?
Или просто тоска по чему-то настоящему?
— Не знаю, — повторила она. — Наверное, нет. Но может, потом полюблю.
Люська вздохнула, прижалась к сестре плечом. Тоня обняла её, уткнулась носом в мягкие волосы. И вдруг почувствовала, как по щеке скатилась слеза — горячая, солёная, последняя. Больше она плакать не будет. Ни за что.
— Спи, маленькая, — сказала она. — Завтра тяжёлый день.
Они посидели ещё немного, глядя на луну. А потом Тоня встала, взяла сестру за руку и повела в дом. В темноте, по скрипучим половицам, мимо печи, где дотлевали угли, мимо спящей матери и отца, который всё ворочался на сеновале.
Она легла на свою постель, закрыла глаза. И долго лежала, слушая, как стучит сердце — ровно, спокойно, как маятник.
. Продолжение следует.
Глава 4