Люба усмехнулась и не ответила.
— Так, — сказал за нее Борис, и собственный голос показался ему тонким и жалостным. — Мы с тобой хорошо жили. Я все в дом… Не пью, зарабатываю прилично. Не попрекал тебя никогда. Хотя… хотя… ну сама же знаешь.
— Знаю, — произнесла она и опять усмехнулась непонятной своей усмешкой. Крошечная морщинка тенью пролегла между бровей.
На прошлой неделе они принимали гостей. Приехала из Кинешмы старшая сестра Бориса с мужем. Поздно вечером Люба тихонько вышла на темную кухню. Вспомнила, что забыла убрать в холодильник мясо по-французски. Борис с Галиной курили на балконе, увлеченно беседовали о чем-то и не заметили ее появления. Услышав свое имя, Люба застыла со сковородкой в руках. Галина мягким, сочувствующим голоском рассуждала о нелегкой доле брата. Легко ли постоянно ловить косые взгляды? Муж должен гордиться женой, а не стесняться ее. Да и детей у них нет. А ведь сколько уж живут, не иначе, как с Любой и по-женской части тоже не все в порядке. Борис молчал. Люба стояла и ждала, что же он ответит. Ждала так, будто от его ответа зависела вся ее жизнь. Борис горестно вздохнул и печально произнес, что вынужден терпеть, раз взял на себя ответственность и что у каждого свой крест. Он продолжал говорить еще какие-то слова в том же духе, но это было уже совсем неважно. Люба бесшумно поставила сковородку обратно на стол и вышла из кухни. Борис ничего не заметил.
Он понесся дальше — схватил из салфетницы клетчатую бумажную салфетку и принялся истово ее сворачивать.
— Вот видишь, жили мы… — загнул уголок. — Можно сказать, всем на зависть. А теперь ты берешь… — загнул второй уголок. — И портишь все. Ты, может, отомстить мне решила? Да? Проверить, как я отреагирую? Да? Угадал?
Он помахал перед Любиным лицом свернутым маленьким треугольничком, скомкал его и бросил в раковину. Промахнулся. Бумажный клубок отскочил и упал на пол. Люба спокойно следила за его манипуляциями, чуть приподняла брови и ответила:
— Что за ерунда? Никакая это не проверка, и мстить я не собираюсь. Не за что. Не так уж сильно я тогда страдала, чтобы два года заряд в себе носить и сейчас выстрелить.
— Что значит «не сильно страдала»? — ошарашенно спросил Борис, хотя ясно уже понимал, что именно.
Он знал, что речи нет о мести, о проверках, но все равно порол какую-то чушь, заваливал, забрасывал неизбежное словами, как будто можно было похоронить под ними, спрятать то, что его ожидало.
— Ладно, ладно, но… но я же тебя любил. То есть… то есть люблю.
Это прозвучало по-детски, и Борису стало неловко. Зачем он цепляется за жену? Захотелось сказать что-то резкое, грубое, обидное, задеть ее, чтобы тоже покраснела, смутилась, занервничала, а может, и заплакала. Но вместо этого он потерянно произнес:
— Раз ты говоришь, что любовника нету, зачем тогда…
— Любовника нет, — подтвердила она, глядя на него не то с сочувствием, не то с досадой. — Мы друг до друга и пальцем не дотронулись и поговорили о… нас всего один раз. Вчера.
— Вчера? Нет, вы видели это? Вчера! А уже сегодня она решила меня бросить! — с глупым неестественным ехидством выговорил Борис. — Ты, знаешь ли, или полная дура, или меня дурачишь, или уж я не знаю что!
— Конечно, не знаешь, только это ничего не меняет. Все равно ничего у нас с тобой больше не будет.
Окончательность, бесповоротность этой фразы заставила его снова ринуться в атаку. Он всегда так. Чем сильнее его старались отбросить, тем крепче цеплялся. В учебе и работе это помогало, называлось упорством и целеустремленностью.
— А кто он такой, этот твой… человек? — громко и сварливо спросил Борис.
— Врач, хирург из нашего отделения, — коротко ответила Люба.
— Ага. Коллега, значит. Завели, стало быть, слу… — он хотел было пройтись насчет служебно-романтических отношений, но вовремя вспомнил про Лялечку и осекся. Кашлянул и договорил: — Ну и что? И давно это у вас началось?
Она сделала вид, что не заметила его заминки.
— Я тебе уже объяснила, что ничего не начиналось. Работали вместе четыре года. А вчера он подошел и сказал, что ему предлагают место в одной клинике в Омске, и спросил, не поеду ли я с ним… в качестве его жены.
— Во борзый! А ничего, что ты замужем? Он что, не знал, что ли?
— Знал, конечно, поэтому и не подходил раньше. Сказал, если ему не на что надеяться, то он уедет один.
Лицо Любы слегка порозовело.
— И вот ты… — задохнулся от негодования Борис. — После одного только разговора… Пальчиком тебя поманили, и ты, как последняя, побежала, да? Декабристкой себя возомнила?!
Она пристально посмотрела на него и сказала, медленно роняя слова:
— Не надо этого, Боря, прошу тебя. Ты пойми, даже если у нас с ним ничего не выйдет, я с тобой жить не смогу.
— Не сможет она! — его внезапно прорвало. — А вот я с тобой как-то мог! Мне все кругом говорили. Мать предупреждала: «Не женись, не женись! Зачем она тебе больная?» Многим ты была нужна, а? А я тебя взял, пожалел! Против матери родной пошел! И вот она, значит, твоя благодарность!
Люба еще сильнее побледнела, закаменела лицом. «Сейчас заплачет», — со злой радостью подумал Борис.
Но ошибся. Она не заплакала, посидела так несколько мгновений, а потом сказала:
— Ты прав, мало кто на такой, как я, женился бы. Только знаешь что? Ты ни на один день не давал мне забыть о своем благородстве и о моем изъяне. Ты не меня любил, а свой подвиг, самоотверженность свою. Так сильно любил, что мне порой тошно было.
— Как ты… так? Я же… я же делал вид, что ничего особенного…
— Вот точнее не скажешь, — перебила она. — Ты делал вид, а он в самом деле не замечает.
— Такое не заметишь, — пробурчал Борис.
— Ну зачем уж так-то опускаться? — укоризненно сказала Люба.
— Зато ты сильно поднялась!
Он вдруг отчетливо понял: Люба уйдет. Еще немного, и она исчезнет навсегда из его жизни. Формальности не помешают, они ведь не расписаны. Сошлись и все. Он знал, что они, скорее всего, больше никогда не увидятся, и не мог по-хорошему отпустить ее. Было страшно остаться одному, и хотелось наказать ее за это. Поскорее вылить из себя то, что клокотало в нем мутной жижей.
— Да я… да я… Если хочешь знать, давно сам собирался вышвырнуть тебя отсюда! Только совести не хватало. Куда, думаю, денется-то, инвалидка? Вот и терпел, терпел. Почему ты думаешь, я с тобой отдыхать не ездил и не ходили мы никуда? Да потому что стыдно было! Приятно, что ли, по улице идти, когда все оглядываются и шепчутся за спиной!
Это была неправда. Не ездили и не ходили, потому что ему всегда было жалко тратить деньги, но в данную минуту это не имело значения.
— Вот ты считаешь, это у вас надолго? Да? Ага, вот тебе, видала? — он размашистым жестом сунул ей в лицо сложенные кукишем толстые пальцы.
Люба отшатнулась, и Борису стало легче, когда он увидел испуг и боль в ее глазах.
— А вот пусть разок пройдется с тобой в театр там или еще куда! Пускай попробует! Вот тогда и скажешь, замечает он что или нет! Пускай попробует поживет с уродкой!
После он еще долго говорил что-то, выхаркивал горькие, жалящие слова и видел, что больше уже ничем не может задеть Любу. Все равно как собака на короткой цепи лает, захлебывается слюной, бросается вперед, задыхаясь от беспомощной злобы. Может, и страшно. Да только не обидно.
Опомнился он, когда услышал хлопок. Закрылась входная дверь. Не нарочито, со страстью и гневом, а просто мягко защелкнулся замок, и они очутились по разные стороны.
***
Борису показалось, что больше он ничего никогда не сумеет проговорить. Внутри словно все высохло. Однако зазвонил телефон, и он послушно дернулся в сторону аппарата, снял трубку и произнес свое всегдашнее:
— Алло, слушаю!
Звонила мать. Напоминала, что пора съездить к тетке. Долго и обстоятельно говорила что-то про необходимость установить счетчики на воду, произносила еще какие-то, несомненно, правильные и практичные вещи. Он терпеливо внимал, но слова матери словно произносились ею в другом звуковом диапазоне и не были доступны его слуху. Правая рука затекла, и он переложил трубку в левую.
— Тебе говорю, слышишь или нет? Я с кем разговариваю, а, Боря? — прорвался сквозь неведомые преграды материнский голос.
— От меня Люба ушла, — почти прошептал он, неожиданно для себя облекая в слова мысль, которая билась и билась изнутри о его черепную коробку, вызывая тупую, вязкую боль.
Сказал и опустил трубку, разразившуюся воплями и стенаниями, на стеклянный столик. Он знал, что скажет мать, ведь он и сам говорил все это какое-то время назад. Вышел на балкон и тяжело облокотился на низкую ажурную решетку. Может, прыгнуть? Мысль была идиотская. Квартира находилась на втором этаже. Если он и сиганет, то, скорее всего, просто переломает ноги. Станет хромать, как Люба. Издевательство какое-то. Фарс. Борис впервые пожалел, что живет так низко, так близко к земле. Стоило бы прыгнуть, но слишком коротким окажется полет. Не хватит времени, чтобы испугаться и в страхе позабыть нелепую ситуацию. Этот тягостный, бездарный финал. И сердце не успеет разорваться, и вся эта муть так и застрянет в нем. Темным пластом ляжет на самое дно.
Он стоял, вцепившись в перила, и напряженно смотрел перед собой. Во дворе чинно сидели на лавках бабушки-пенсионерки, играли на детской площадке дети, качались на качелях, возились в песочнице, скатывались с ярких пластиковых горок. Маленький мальчик в красной панамке и коротких джинсовых штанишках подкидывал ввысь полосатый мяч и силился его поймать. Упрямый мяч не давался в руки, падал на землю, катился прочь. Малыш бежал за ним, догонял, сжимал пухлыми ручонками и снова, снова бросал и бросал.
«А может, у Любы с этим ее… человеком, сломавшим их жизнь, тоже будут дети?» — подумалось Борису. Как-то странно подумалось, тихо, без гнева. И глазам вдруг стало горячо, и все вокруг помутнело, сделалось расплывчатым и туманным.
— Сынок! Боренька, ты что делаешь? Убьешься! — надрывно закричала какая-то женщина.
Борис вздрогнул и увидел, что по двору, размахивая руками, бежит его мать. Она жила неподалеку и, видимо, прибежала на помощь. Большое тело ее колыхалось, волосы растрепались, лицо покраснело, юбка съехала набок. Грузная, одышливая. Она с трудом переводила дыхание, но не сбавляла шага, не желала останавливаться. Сейчас добежит до подъезда, взберется по лестнице, откроет дверь своим ключом, топая, как боевой слон, ворвется в комнату и примется голосить: «А ведь я тебе говорила, я знала, этим все и кончится». Потом ринется к аптечке, начнет рыться в ней, судорожно перебирая обильно окольцованными пальцами тюбики, пузырьки и флаконы, накапает себе пахучих успокоительных капель, потом усядется рядом со стаканом в руке, станет рыдать и убеждать своего сыночка, как ему повезло, что вовремя избавился от этой чертовки.
— Нельзя там стоять, упадешь! — не унималась мать и почему-то вдруг свернула на детскую площадку.
Борис удивленно моргнул и тут наконец заметил, что полная женщина — это вовсе не его мать. Она подскочила к горке, на вершине которой стоял карапуз в зеленой панамке, и попыталась тащить ребенка вниз. Тот пинался и возмущенно вопил, крепко вцепившись в перильце.
Борису внезапно тоже захотелось закричать, заорать на весь двор, на весь мир, огромный мир, которому нет никакого дела до его перевернутой жизни. Но сил хватило только слабо махнуть рукой, повернуться спиною к лету, двору, небу, детям на площадке и скрыться в пустой квартире.
Автор: Белла Ас
---
Янтарные бусы
– Зинка, совесть у тебя есть? – Чубкина, руки в боки, ноги на ширине плеч, раззявила варежку, хрен заткнешь, – я тебя спрашиваю, морда ты помойная? А? Глаза твои бесстыжие, напаскудила, и в сторону? Я не я, и лошадь не моя? А ну, спускайся! Спускайся, я тебе говорю.
Зинка сидела на крыше. Как она туда забралась, и сама не помнит. Но от Чубкиной Людки и в космос улетишь, не заметишь. Страху эта бабенка нагнать может. У нее не заржавеет. С крыши Чубкина кажется не такой уж и большой: кругленький колобок в халате. Но это – оптический обман: у Чубкиной гренадерский рост, и весит Чубкина, как хороший бегемот.
«И угораздило меня… - нервно думает Зинка, - Теперь век на крыше сидеть буду».
Ее раздражало, что Чубкина орала на всю ивановскую, позоря несчастную Зинку. Хотя чего тут такого удивительного? Зинка опозорена на весь поселок не раз и не два. Зинка – первый враг супружеского счастья, кошка блудная. Так ее величают в Коромыслах, большом селе Вологодской области. Зинку занесли сюда жизненные обстоятельства, о которых она предпочитала молчать.
Зинка задолжала кое-кому очень много рублей. Пришлось продавать квартиру. Дяди в кожаных куртках попались гуманные. В чистое поле ее не выгнали, отправили Зинку в село, в домик о трех окнах и дряхлой печке – живи, радуйся, и не говори, что плохо с тобой поступили. Пожалели тебя, Зинка, ибо ты – женского полу, хоть и непутевая. Так что можешь дальше небо коптить и местных баб с ума сводить. Это твое личное дело, и дядей не касается, тем более, что натешились тобой дяди вдоволь! Скажи спасибо, что не продали Суренчику – сидела (лежала, точнее) бы у него, пока не подохла.
Зинка коптила и сводила с ума. Местный участковый Курочкин зачастил в храм, где задавал один и тот же вопрос:
- За что? Чем я провинился, Господи?
Господь молчал, сурово взирая с иконы на Курочкина, словно намекал Курочкину на всякие блудные мыслишки, которые тоже гуляли в круглой Курочкинской голове. А все из-за Зинки, так ее растак, заразу. Мало того, что мужичье в штабеля перед Зинкой укладывалось, так и Курочкин, между прочим, уважаемый всеми человек, закосил глазами и носом заводил. Сил не было держаться – Зинка манила и кружила несчастную Курочкинскую башку.
Дело в том, что Зинка уродилась на свет писаной красавицей. Джоли отдыхает, короче. Все, ну буквально все в ней было образцом гармонии и совершенства. И зеленые глаза, и брови, и алчные, зовущие к поцелую губы, и высокая грудь, и тоненькая, тоненькая талия, как у Анжелики на пиратском рынке. И вот это создание, достойное кисти Ботичелли, родилось в простой рабочей семье! Папка с мамкой и рядом не стояли. Обыкновенные вологодские физиономии, носики картошкой, глаза пуговицами и щербатые рты.
Папка Зинки всю жизнь потом жену травил:
- Не мое, - говорил, - изделие! Где, - говорил, - сработала? . . .
. . . дочитать >>