Борис перешагнул порог дома и замер. В прихожей, перегородив проход, стоял чемодан. Огромный, болотно-зеленый, с блестящими металлическими замками, толстыми ремнями и массивной ручкой. Борис наткнулся на него взглядом и недоуменно крякнул:
— Какого лешего!
Несколько лет назад Люба, неизвестно для какой надобности, купила кожаного монстра на распродаже. Вроде бы разумная, практичная женщина, а иной раз такое учудит – тушите свет. Взять хотя бы этот чемодан: бесполезная трата денег. Все равно они никогда никуда не ездили. Разве что в деревню Ольховку, к тетке Бориса по отцовской линии. Отец умер много лет назад, Антонина приходилась ему двоюродной сестрой. Мать называла эти поездки «контролем ситуации». Других родственников у старухи нет, а дом крепкий, и сама Ольховка недалеко от города. Есть что контролировать. Заезжая проведать теткино имущество, чемодан, разумеется, не брали – так и скучал ненужный сундук на антресолях. Люба хранила в нем какие-то тряпки.
— Люб! — зычно позвал Борис, разуваясь и пристраивая на вешалку свою бейсболку.
Достал с полки домашние тапочки, оглядел себя в большом зеркале. Отразившийся там круглолицый бровастый мужчина с короткой стрижкой был невысок и пузат. Клетчатые шорты до колен и ярко-желтая футболка смотрелись на коренастой квадратной фигуре комично, но Бориса это не смущало. Что еще прикажете носить в такую жару?
— Чего чемодан-то вытащила?
Молчание. Из глубины квартиры доносилось легкое гудение душевой кабины. Слышался характерный шелест. Вода с тихим шумом лилась из широкой круглой насадки на акриловый поддон. Помыться решила, сообразил Борис. И чего это вдруг среди белого дня? Он заглянул в комнату, потом двинулся на кухню. Все как обычно. Почти стерильная чистота. Каждая вещь строго на своем месте. Сразу видно, что жена работает старшей медсестрой в хирургии. «Страсть к чистоте — это Любина профессиональная болезнь», — говаривал Борис. Сегодня у нее выходной. Наверняка что-то вкусненькое сварганила. Готовит она — ум отъешь. Борис причмокнул, предвкушая удовольствие, направился к плите и заглянул в большую кастрюлю с прозрачной крышкой. Хм, пусто. На всякий случай открыл духовку. Тоже ничего, да и не пахнет едой.
Вода перестала шуметь, и через пару минут Люба вышла из ванной. На ней был легкий сарафан с пышной юбкой ниже колен. Такие романтичные, подчеркнуто женственные фасоны особенно шли жене. Она звонко щелкнула выключателем, обернулась и увидела Бориса. Сильно припадая на правую ногу, проковыляла на кухню и вымолвила:
— Привет.
«Чего чемодан-то выволокла? И пожрать ничего нету», — собрался сказать он, но отчего-то промолчал. Было в ее облике нечто незнакомое, чужое. Как себя вести с этой новой женщиной, Борис пока не знал. Вроде все та же: густые, слегка вьющиеся темные волосы, забранные на затылке в пышный хвост, открытый чистый лоб, глазищи карие, огромные, как чайное блюдце. Лицо тонкое, каждая черточка будто нарисована тушью на листе белоснежной бумаги. Красивая. Кто на фотографиях видел, в один голос восхищались. А встречаясь вживую, отводили взгляд. Жалели: кто ее, а кто Бориса. Красота-то с горчинкой. Подпорченная.
Пока жена стоит или сидит, ничего не заметно. Со вкусом подобранная одежда подчеркивает точеную фигурку. Засмотришься. А вот как сделает шаг… Люба — инвалид, с рождения хромает. Походка раскоряченная, неуклюжая, с вывертом. Жалко и стыдно наблюдать, как она переставляет ноги. Но Борис ничего, привык. Да, дефект, конечно, имеется. Зато хозяйка отменная, и характер хороший, покладистый, спокойный. Вот и мать в последнее время стала все чаще говорить: «Ничего, мол, можно с Любкой-то жить». В каком-то смысле даже и хорошо, что хромая, гонору меньше. Иная баба ведь как? Ты ей слово — а она в ответ десять. Язык до костей сотрешь, пока переспоришь. А эта ничего, молчит, не перечит.
Жена присела на табуретку возле двери. От нее, как обычно, пахло чем-то нежным. Не то сирень, не то пионы. Борис знал, что это Любины любимые духи, но, как они называются, никогда не интересовался. Люба сидела, не говорила больше ни слова, только глядела на мужа. Борис почувствовал, что еще больше вспотел. По спине побежали противные струйки. Балконные двери, все окна в квартире были нараспашку, но липкая жара приклеивалась к телу и заставляла поры сочиться влагой.
— Люб, а ты чего? Чемодан-то зачем? Что случилось? — охрипшим голосом выговорил он.
Спросить было нужно, но слышать ответа не хотелось. Наверное, он уже все знал, хотя и не понял пока, что знает.
— В чемодане мои вещи. Я ухожу от тебя, Боря, — негромко произнесла Люба, по-прежнему не отводя от него задумчивого, отрешенного взгляда.
— Что случилось? — автоматически переспросил он.
Внутри все как-то остановилось. Щелк — и выключилось. Она молчала. Уже сказала, что должна была.
— То есть как? Куда? Зачем? — очнувшись, закудахтал Борис, сбиваясь, не понимая, как могло случиться, что они вдруг заговорили об этом.
Люба отвела глаза, едва слышно вздохнула и проговорила снова, ясно и прямо глянув на мужа:
— У меня появился… человек, и я ухожу к нему. Прости.
— Как же так? — оцепенение, непонимание и изумление сменились тяжкой душной обидой. — Вот так у тебя все просто, да? И ты своему мужу свободно заявляешь про своего любовника? Человек у нее, видите ли, появился! А я что, не человек, что ли?! Да ты…
— Перестань, пожалуйста, не кричи, — остановила она его.
Борис растерянно замолчал. Он видел, по какой-то причине жена ни капельки не чувствует себя виноватой за измену, за свою неслыханную подлость.
— Прежде чем начнешь меня обзывать, выслушай. Нет никакого любовника. Можешь не беспокоиться. Никто в тебя пальцем не тычет, рогоносцем за глаза не зовет. Я тебе за все годы ни разу не изменила. Хотя про твои шашни с Олей Корнеевой знала.
Борис от неожиданности разинул рот. Лицо жарко запылало, словно на него плеснули что-то горячее. Он был уверен, что Люба ни сном ни духом, и оттого укол оказался в сто раз чувствительнее. Два года назад у него приключился служебный роман. Так, забава. Лялечка, ее все так звали, тоже воспринимала их необременительную связь как приятное разнообразие. Характер такой легкий. Встречались несколько месяцев, потом спокойно разошлись. Теперь в коридорах пересекались и здоровались, как ни в чем не бывало. Борис знал, что после него в Лялечкиной постели еще главный инженер побывал, а теперь она с начальником финансового отдела встречается. Подвижная, в общем, девушка.
— Люб, да я… — начал было Борис, но она усталым жестом прервала его попытки объясниться.
— Оставь, не нужно этого.
— Нужно, — неожиданно заупрямился он. — Нужно!
Борис нервничал и не мог заставить себя не дергаться. Да как она смеет так держаться? Как даются ей эти плавные жесты, этот невозмутимый чистый взгляд? Это она должна сейчас психовать, плакать, смотреть пристыженно, низко голову склонять. Отчего же сидит королевой? Смотрит как на назойливую муху. Борис заметался по кухне, снова подскочил к плите, зачем-то заглянул вглубь пустой кастрюли, со звоном швырнул крышку на место, скрестил руки на груди и уселся напротив жены. Внезапно он понял, кого она ему напоминает. У соседа Петьки Громова на стене висит картина. Огромная, в нарядной раме. Ездили с женой куда-то за бугор и приобрели Мадонну с младенцем. Вытянутые к вискам миндалевидные, напоенные печалью глаза, высокий лоб, прозрачная кожа, скорбная складка возле рта, одухотворенное, неземное, лицо. И не лицо даже, а лик.
«Если бы не хромота, ни за что она не была бы моей», — эта правда вдруг со всей ясностью открылась Борису, и он не успел защититься от нее, отогнать прочь от себя.
— Я тебя любил! — выкрикнул он. — Всегда, даже если и было… ну, было у меня и было, и прошло! Бывает же такое. У всех бывает. Ты вот и сама поняла, что это так, игрушки, поэтому и смолчала. Ведь так?
Автор: Белла Ас