Йорго знал о квартале больше, чем кади. Но кади записывал, а Йорго забывал. И это «забывал» кормило его семью вернее, чем лезвие.
Утром в цирюльне пахло лавандовым мылом и горячей водой. Костас, подмастерье, грел полотенца на жаровне и вертел в руках край ткани так, будто хотел из него что-то выжать. Но выжимать было нечего: полотенца были сухие.
– Костас, не мни. Положи, – сказал Йорго, не оборачиваясь.
Он стоял у зеркала и правил бритву о кожаный ремень. Зеркало было старое, с трещиной в левом углу, и отражало лицо Йорго не целиком, а чуть скошенным, будто кто-то отрезал кусок и забыл вернуть. Йорго привык. Он говорил клиентам: «Зеркало честное. Показывает не всё, а только то, что нужно видеть».
Первым пришёл Димитрис, торговец тканями. Сел в кресло, закрыл глаза и сразу заговорил о том, что сосед его, мясник Хасан, якобы продаёт баранину дороже, чем положено по цеховой таксе.
– А вы заметили, Йорго-эфенди?
Йорго намылил кисть и провёл по щеке Димитриса.
– Я заметил, что у вас щетина жёстче обычного. Воду пьёте холодную?
Димитрис замолчал, озадаченный. Йорго брил ровно, короткими движениями, и звон лезвия о медный таз заполнял паузу.
Потом был Ахмед, сын бакалейщика. Потом пожилой армянин Левон, который говорил мало, но всегда оставлял лишнюю монету на краю таза. Каждый приносил в кресло что-то своё: жалобу, слух, тревогу. И Йорго принимал это, как принимают пальто на крючок. Повесил, не заглядывая в карманы.
Костас наблюдал. Он не понимал, как мастер может столько слышать и ничего не пересказывать. В его возрасте каждое чужое слово просилось наружу, будто горячий хлеб, который жжёт ладони.
– Мастер, а вы правда всё забываете? – спросил он, когда Левон ушёл.
Йорго протёр лезвие о салфетку. Это был его жест: перед каждым ответом, который имел вес, он вытирал бритву, даже если она была чистой.
– Нет, – сказал он. – Я помню. Просто не повторяю.
***
Нури-паша приходил по четвергам. Грузный человек с короткой шеей и тяжёлыми веками, он садился в кресло так, будто кресло было его и Йорго должен был радоваться, что разрешили им пользоваться. Но Йорго не радовался и не обижался. Паша платил хорошо, сидел тихо, а если говорил, то коротко: «Горячее полотенце. Ещё раз. Достаточно».
В тот четверг паша пришёл позже обычного. Глаза были красные, будто не спал ночь. Сел, откинул голову, и Йорго накрыл ему лицо полотенцем. Горячая ткань расправилась на скулах, и паша медленно расслабился.
Костас стоял у двери с тазом в руках. Йорго намылил кисть и начал работать. Лезвие шло от виска к подбородку, ровно и тонко, и Йорго слышал, как дыхание паши становится глубже. Потом паша закрыл глаза. А потом уснул.
Бритва замерла. Йорго знал этот момент: веки перестают дрожать, челюсть тяжелеет, и человек уходит туда, где не контролирует ни лицо, ни язык.
Паша забормотал.
Сначала неразборчиво, будто ворочал камни во рту. Потом яснее. Слова были путаные, но среди них проступали имена и цифры, которые Йорго не должен был слышать. Он не стал вслушиваться. Но слова были как запах: даже если отвернёшься, они уже внутри.
Костас у двери приоткрыл рот. Таз в его руках качнулся, и вода плеснула на пальцы.
Йорго посмотрел на подмастерье. Не повернул голову, только глаза. И этого хватило. Костас вышел, прикрыв дверь так тихо, будто в комнате был больной.
Паша бормотал ещё минуту. Может, две. Йорго положил бритву на край таза и ждал. Руки его лежали на коленях, сухие и спокойные, и он смотрел на кожаный ремень, висевший на крючке, и считал стежки. Не потому что считал. А потому что надо было занять голову чем-то, кроме чужих слов.
Потом паша вздрогнул, открыл глаза и сел прямо. Полотенце сползло на грудь. Он огляделся так, как оглядываются люди, которые не помнят, что говорили, но подозревают, что говорили лишнее.
– Йорго.
– Да, паша.
– Я задремал?
– Немного. Бритьё расслабляет. Это как баня, только без воды.
Паша помолчал. Пальцы его сжали подлокотник, и Йорго заметил, как побелели костяшки.
– Не говорил ли я чего лишнего?
Йорго взял лезвие и протёр его о салфетку. Медленно. Один раз, потом другой. Ткань была белая, и на ней не осталось ни следа, потому что лезвие было чистым. Но жест занял ровно столько времени, сколько нужно, чтобы паша успел выдохнуть.
– Вы храпели, паша. Негромко. Я бы не сказал, что это «лишнее». Мой тесть храпел громче, и жена всё равно его любила.
Паша посмотрел на Йорго. Потом на зеркало с трещиной. Потом снова на Йорго.
– Ты хороший цирюльник, – сказал он и встал.
Он оставил деньги на краю таза, как всегда, и вышел. Дверь за ним закрылась, и в цирюльне стало тихо. Только с улицы доносился крик разносчика воды и стук голубиных крыльев о карниз.
***
Вечером Йорго сидел в кофейне напротив. Костас принёс ему чашку, и кофе горчил так, как Йорго любил: без сахара, с густой пенкой. Чашка была горячей, и он держал её за самый край, кончиками пальцев.
Костас сел рядом. Помолчал. Потом начал:
– Мастер, я слышал, что паша...
– Костас.
Подмастерье замолчал.
– Бритва режет только если не прижимать, – сказал Йорго. – Прижмёшь, она рвёт. С чужими словами так же. Услышал, не прижимай. Пусть пройдёт мимо, и порез не останется. Ни на тебе, ни на том, кто говорил.
Костас крутил чашку на блюдце.
– А если слова были важные?
– Тогда тем более. Важное чужое тяжелее, чем своё. Положи обратно и не поднимай.
Костас хотел спросить ещё, но посмотрел на руки мастера и промолчал. Руки были спокойные, и в этом спокойствии ответов было больше, чем в любой фразе.
***
Через неделю мальчишка принёс в цирюльню свёрток. Без записки, без имени. Внутри был кусок хорошего мыла, привозного, и ткань для новых полотенец. Костас развернул и присвистнул.
Йорго посмотрел на свёрток. Потом убрал его под стойку, не торопясь.
– От кого это, мастер?
– От человека, который хорошо спал в четверг.
Костас не понял, но переспрашивать не стал. Он уже учился.
Йорго подошёл к зеркалу с трещиной в углу и протёр лезвие о салфетку. В зеркале отражалось его лицо, не целиком, а так, как всегда: чуть скошенное, будто кто-то отрезал кусок. Но сегодня этого куска было достаточно.
Он повесил салфетку на крючок и открыл дверь. Первый клиент четверга уже ждал на пороге. Камень порога был шершавым и тёплым от утреннего солнца.
– Садитесь, – сказал Йорго. – И расскажите мне то, что я потом забуду.