Часть вторая
Алла перезвонила сама – вечером того же дня, около шести.
– Я подумала, – сказала она без предисловия. – Ты сказала «устала». Это неправда.
Начало: часть 1
Ирина молчала секунду.
– Откуда ты знаешь?
– Ты не устаёшь от работы. Ты устаёшь от людей. А сейчас у тебя голос был другой.
– Какой?
– Как будто ты что-то нашла и не знаешь, что с этим делать.
Ирина прошла от окна к дивану. Села. За окном серело – не закат, просто апрельская усталость неба к вечеру.
– Я боюсь стать своей матерью, – сказала она.
Это вышло неожиданно даже для неё. Без подготовки, без формулировки – просто вырвалось.
– Расскажи, – сказала Алла.
И Ирина рассказала. Про паузу после Светиного звонка. Про ночь с потолком и расписанием. Про Нину, которая ждала разрешения отдохнуть и не дождалась. Про герань на подоконнике. Про то, что она сама только что сделала то же самое – промолчала, убрала за «устала», договорилась на потом.
Алла слушала. Не перебивала.
– Знаешь что, – сказала она, когда Ирина замолчала. – Ты не своя мать.
– Почему?
– Потому что она не знала, что боится. А ты знаешь.
Ирина подумала.
– Это меняет что-то?
– Не знаю, – честно сказала Алла. – Но разница есть.
Они помолчали – не неловко, просто каждая думала своё.
– Ты позвонишь Свете? – спросила Алла.
– Да.
– Сегодня?
– Да.
– Хорошо, – сказала Алла. И добавила, совсем тихо: – Ир, твоя мать тебя любила. Просто не умела иначе.
– Я знаю.
– Ты умеешь иначе. Если захочешь.
Ирина положила трубку. Сидела на диване. Кактус на подоконнике стоял и молчал – он был хорош именно этим.
Она думала: Алла права. Разница есть. Нина не знала, что пауза что-то значила. Не знала, что Ирина услышала её. Жила в уверенности, что всё правильно, всё хорошо, главное – суп сварен и занавески постираны.
А Ирина – знает.
Это немного пугало. Знание без действия хуже незнания. Можно видеть всё ясно – и всё равно промолчать. Это был бы самый удобный выбор: увидела себя, поняла, положила телефон, пошла спать.
Утром будет проще. Утром радость будет настоящей, без примеси.
Она встала. Прошла к окну. Двор был серый, тихий, один человек выгуливал собаку – маленькую, на длинном поводке, они оба явно не спешили.
Ирина смотрела на них и думала: Нина бы сказала «позвони завтра, уже поздно». Нина всегда откладывала неудобные разговоры. Не со зла – просто так спокойнее.
Она взяла телефон.
Потом положила обратно.
Встала, прошла на кухню. Налила воды, выпила стоя у раковины. За окном во дворе горел один фонарь – жёлтый, тёплый, под ним лужа от дневного дождя. Ирина смотрела на эту лужу и думала: как вообще устроено, что мы повторяем своих матерей, даже когда точно решили не повторять?
Она помнила, как в двадцать лет говорила Алле: я никогда не буду, как моя мать. Спокойная такая уверенность, самонадеянная. Мать молчит – я буду говорить. Мать откладывает – я буду делать сейчас. Мать живёт для других – я буду жить для себя.
Всё так и вышло. Формально – именно так.
И вот она стоит у раковины и откладывает звонок на завтра. Не потому, что не хочет позвонить. Потому, что не знает, как сказать правду, – и поэтому проще не сейчас.
Значит, повторяет.
Только по-другому.
Она поставила стакан. Взяла телефон со стола.
На сорокалетие Ирины. Мать пришла с тортом.
Ирина вернулась домой около восьми – они с Костей ещё не разошлись, Света была в школе, обычный вторник, просто круглая дата. На кухне пахло ванилью и немного гарью – пирог всегда чуть пригорал у Нины снизу, она не замечала или не придавала значения. Торт стоял на столе: со свечами, с орехами по краю, аккуратный, красивый, немного кривой.
– Ну вот, – сказала Нина. Стояла в фартуке, руки вытирала о него – привычка. – Теперь ты взрослая. Теперь мне можно и отдохнуть.
Ирина засмеялась. Решила – шутка, праздничная, не думать. Поцеловала мать, задула свечи, пришла Света из школы и сразу потребовала себе угловой кусок с орехами.
Но фраза осталась.
Ирина думала о ней потом – через год, через два, когда Нина уже жила у неё и стало привычным видеть её герань на подоконнике и слышать, как она тихо ходит по квартире рано утром. Думала: от чего она хотела отдохнуть? От меня? Или от чего-то большего – от жизни, где своё всегда потом?
Спросить было невозможно. Нина уходила от таких разговоров – не грубо, просто переводила тему, говорила про погоду, про Светину учёбу, про то, что надо купить новые полотенца. Умела не отвечать так, что казалось – она вообще не слышала вопроса.
Это тоже была защита. Ирина это понимала.
Просто иногда хотелось пробиться сквозь неё.
ххх
Нины не стало пять лет назад – тихо, во сне, быстро, как она и хотела бы, наверное, если бы позволила себе хотеть. Ирина тогда разбирала её вещи и нашла в ящике комода маленький блокнот – без надписи, просто клетчатый. Открыла.
Там была одна запись. Дата – около десять лет назад. Почерк ровный, привычный.
«Хочу поехать на море. Одна. Хотя бы на неделю.»
Больше ничего. Страницы чистые.
Ирина тогда закрыла блокнот и долго сидела на полу у комода. Потом встала, положила блокнот обратно и не взяла его с собой. Там ему было правильнее.
На море Нина так и не поехала. Некогда было, потом здоровье, потом – уже не с кем.
ххх
Ирина взяла телефон.
Света ответила быстро – видно, ждала.
– Мам?
– Я тут думала, – сказала Ирина без предисловия. – Про бабушку.
Пауза.
– Про бабушку Нину?
– Да. Ты помнишь, как она реагировала, когда что-то важное случалось?
Света помолчала – думала.
– Помню. Она всегда сначала молчала. Мы с девчонками смеялись – говорили, что бабушка «уходит в себя перед ответом».
– Именно, – сказала Ирина. – Я вчера сделала то же самое.
– Ты о чём?
– Когда ты позвонила. Я сказала «конечно рада» – и это правда. Но я сделала паузу перед этим. И ты почувствовала.
– Ну... – Света замялась. – Немного да.
– Это не потому что я не рада. – Ирина прошла к окну. Каштан в темноте был почти не виден, только силуэт. – Это потому что я испугалась. Не тебя, не ребёнка. Просто... я три года выстраиваю что-то своё. И первая реакция была – это изменится.
Молчание.
– Мам, – сказала Света медленно. – Ты мне это говоришь.
– Да.
– Зачем?
Вопрос хороший. Ирина думала секунду.
– Потому что бабушка мне не говорила. И я тогда не поняла её паузу. Обиделась – тихо, про себя. А она, наверное, чувствовала то же самое, что я сейчас. Просто промолчала.
Света долго не отвечала. Ирина слышала её дыхание – ровное, думающее.
– Она боялась стать обузой, – сказала Света наконец. – Я всегда это чувствовала в ней.
– Да. – Ирина прислонилась к холодному стеклу лбом. – Я не хочу так. Не хочу, чтобы ты через двадцать лет думала: мама чувствовала, но не сказала.
– Мам.
– Что?
– Ты сейчас говоришь о себе или о ней?
Ирина не ответила сразу. Подумала.
– О нас обеих, наверное, – сказала она. – Это немного одно и то же.
Молчание. Хорошее молчание – не потому что нечего сказать, а потому что обе думают.
– Я не думала, что ты так умеешь, – сказала Света тихо.
– Как?
– Говорить не про то, как надо. Про то, как есть.
Ирина почувствовала что-то тёплое. Не сентиментальное – просто тепло. Как если долго идти на холоде, а потом зайти в помещение.
– Я три часа собиралась, – призналась она.
Света засмеялась.
Ирина закрыла глаза. Стекло было прохладным, апрельским.
– Я тоже рада, – сказала она. – Про ребёнка – правда рада. Просто по-своему.
– По-своему – это как?
– Немного с опозданием и через страх, – сказала Ирина. – Но рада.
Света засмеялась – тот же смех, что вчера: быстрый, счастливый. Но теперь в нём было что-то ещё. Что-то потеплее.
– Антон нашёл коляску, – сказала она. – Белую, с большими колёсами. Ужасная, честно говоря.
– Купите?
– Наверное. Он так смотрит на неё.
– Пусть берёт, – сказала Ирина. – Пусть радуется.
Они ещё поговорили немного – про врача, про осень, про то, что Ирина приедет в мае. Разговор был обычным, тёплым, без торжественности. Просто мать и дочь.
Ирина положила трубку. Постояла у окна.
Каштан за стеклом был тёмный, почти чёрный неба. Но листья – она знала – уже есть. Клейкие, живые, никого не спрашивали.
Она взяла кактус с подоконника. Поставила его на стол – подальше от холодного стекла. Потом подумала и вернула обратно.
Кактусу нравилось у окна.
Пусть стоит.
КОНЕЦ
Благодарю за интерес к рассказу.
ПОДПИШИТЕСЬ, чтобы не потерять канал и новые рассказы!
Рекомендую: