Часть первая
Света позвонила в половине восьмого, когда Ирина как раз решала, есть ли смысл готовить ужин или можно обойтись сыром и честностью.
– Мам, ты сидишь?
– Стою у холодильника.
– Сядь.
Ирина села. Не потому что испугалась – просто Света просила, а Света просила редко.
– Я беременна.
Пауза. Ирина смотрела на холодильник. На холодильнике была магнитная досочка, на ней – список покупок: кофе, лимоны, хлеб. Она написала его три дня назад и так и не сходила.
– Мам?
– Да, – сказала Ирина. – Я слышу.
– Ты как?
– Я... – она убрала волосы за ухо. – Это замечательно, Свет. Правда. Сколько?
– Восемь недель. Всё хорошо, врач сказал отлично. Антон вообще уже коляску смотрит, представляешь.
Ирина представляла. Антон был именно таким человеком – который смотрит коляску на восьмой неделе. Основательный, добрый, немного занудный. Хороший.
– Он рад?
– Он сумасшедший от радости. – Света засмеялась – быстро, счастливо, не замечая пауз матери. – Мам, ты правда рада?
– Конечно рада, – сказала Ирина.
– Ты странно говоришь.
– Я просто неожиданно. Дай переварить.
– Ладно. – Пауза. – Позвони, когда переваришь?
– Позвоню.
Она положила телефон на стол. Посмотрела на список покупок. Кофе, лимоны, хлеб.
ххх
За окном апрель отчаянно пытался стать маем, но пока выходило плохо – серо, сыро, ветер с утра.
Ирина встала. Достала из холодильника сыр. Отрезала кусок, съела стоя, не садясь.
Она была бабушкой.
Нет. Она будет бабушкой. Ещё не есть – будет. Через семь месяцев почти.
Это немного меняло дело. Не очень, но всё же.
Ночью она не спала.
Это было нечестно, потому что спать она умела – это было одним из немногих навыков, которыми она гордилась без иронии. Легла, закрыла глаза, восемь часов. Всё. Так было всегда, даже в самые трудные периоды, даже когда уходил Костя, даже когда сокращали на работе.
А сейчас лежала и смотрела в потолок.
Она пробовала разобраться честно. Не с позиции «какая я должна быть мать», а по-настоящему: что именно она сейчас чувствует?
1. – радость. Она была. Настоящая, не придуманная. Света счастлива, Антон хороший, всё складывается как надо. Это – хорошо.
2. – что-то ещё. Вот это «что-то ещё» и не давало спать.
Она повернулась на бок. За окном было тихо – редкая машина, дождь начинался снова. Ирина лежала и думала: ну хорошо, давай честно. Ты боишься стать бабушкой?
Смешно звучит. Как будто это болезнь.
Но что-то же есть, чего ты боишься.
Она пробовала формулировать. Получалось плохо, обрывками. Что-то про расписание – теперь будут выходные с ребёнком, нет, не с ребёнком, с внуком, господи, с внуком, и это будет само собой, потому что так заведено, потому что бабушки помогают, и она будет помогать, конечно будет, но...
Но что?
Ирина три года назад уволилась из корпорации и открыла маленькое ивент-агентство на двоих с подругой. Работала по вечерам иногда, по выходным иногда – как хотела. Ездила в ноябре в Тбилиси одна, просто так, потому что захотелось. Ходила на концерты в будний день. Приглашала мужчин на ужин и провожала домой, когда надоедало, – и это было её право, без объяснений.
Она жила так три года. Ей нравилось.
И вот теперь она лежала в темноте и думала – тихо, стыдно, честно: я не хочу, чтобы это изменилось. Я не хочу каждые выходные быть доступной. Я не хочу, чтобы моё расписание снова подчинялось чьему-то ещё.
Это была мысль, которую порядочная мать не должна думать.
Она её думала.
ххх
Ирине было двадцать два, когда она позвонила матери с новостью про Свету.
Нина Васильевна взяла трубку сразу – она всегда брала сразу, как будто ждала именно этого звонка.
– Мам, я беременна.
Тишина.
Не долгая – секунды три, может четыре. Потом:
– Ты уверена?
– Уверена. Тест, врач.
– Костя знает?
– Знает. Мы рады.
Снова пауза. Ирина тогда стояла у окна в своей первой съёмной комнате – обои в цветочек, батарея шипела, ноябрь за стеклом. Ждала чего-то. Не знала чего. Просто ждала.
– Ну хорошо, – сказала Нина Васильевна. – Ну и хорошо.
Разговор закончился через три минуты – практический, про витамины, про врача, про то, что Ирина должна больше есть. Мама говорила спокойно, по делу, коротко. Всё правильно.
Ирина положила трубку и почувствовала что-то похожее на пустоту. Не обиду – просто ощущение, что ждала музыку, а сыграли правильные ноты не в той тональности.
Потом Нина приехала через неделю с сумкой продуктов, готовила три дня, перестирала занавески и уехала. Всё было хорошо. Всё было правильно.
Ирина тогда думала: ну что ж, такая она, мама. Не умеет радоваться вслух. Таких людей много.
Обиду убрала куда-то поглубже и забыла о ней.
Теперь Ирина лежала в темноте и думала: вот оно. Вот где это началось.
Нина Васильевна тогда почувствовала то же самое, что чувствует сейчас Ирина – она была теперь в этом почти уверена. Ту же тихую панику, тот же голос внутренний, за который стыдно. Просто мать не сказала этого вслух. Приехала с сумкой, перестирала занавески. Сделала всё правильно.
И Ирина не поняла её паузы. Обиделась тихо и забыла.
Теперь Света ждала радости.
А она сказала – «конечно рада» и «дай переварить».
Ирина закрыла глаза. Снаружи дождь шёл всерьёз теперь – ровно, без ветра, надолго.
Она думала: мне сорок девять лет. Я лежу в темноте и думаю о своём расписании, пока моя дочь счастлива.
Потом поправила себя: не о расписании. О жизни. О том, что выстраивала три года – медленно, по кусочку, после Кости, после корпорации, после всего периода «надо» и «должна». Агентство, поездки, мужчины на ужин – это звучит легкомысленно, она знала. Но за этим стояло что-то важное: она наконец перестала спрашивать чужого разрешения жить так, как ей нравится.
И вот теперь ей было стыдно за это. За то, что в момент, когда дочь счастлива, она думает о себе.
Хотя почему стыдно? Она же не сказала этого вслух. Радовалась, поздравила, всё правильно. Мысли – это не поступки.
Но мысли были. И они были именно такими. И это – правда о ней, о том, какая она на самом деле.
Ирина повернулась на другой бок. Подушка была прохладной с этой стороны – хорошо.
Она думала: а Света знает, какая я? Не та, что приезжает с подарками и говорит правильные слова. А вот эта – которая лежит ночью и думает о своём тбилисском ноябре.
Наверное, не знает.
Наверное, это и хорошо.
Или нет?
ххх
Нина Васильевна ушла тихо, во сне, сердце – и это было, наверное, лучшее, что могло случиться для человека, который всю жизнь боялся быть в тягость.
Последние годы она жила у Ирины – не потому что не могла одна, а потому что так вышло, постепенно, незаметно. Сначала гостила, потом задерживалась, потом как-то стала жить. Ирина не возражала. Нина была нетребовательной, тихой, варила суп и не задавала лишних вопросов.
На сорокалетие Ирины она испекла торт – сама, с кремом, с украшениями из орехов. Ирина пришла домой, увидела торт на столе и мать в фартуке, и Нина сказала – спокойно, без пафоса:
– Ну вот. Теперь ты взрослая. Теперь мне можно и отдохнуть.
Ирина тогда засмеялась. Решила, что шутка.
Потом думала про эту фразу долго. «Теперь мне можно отдохнуть.» Не «я горжусь тобой», не «ты у меня молодец». А – можно отдохнуть. Как будто сорок лет несла что-то тяжёлое и наконец поставила.
Ирина тогда не поняла – от чего? Теперь, кажется, понимала.
Нина Васильевна никогда не жила для себя. Ни одного дня – насколько Ирина могла видеть. Сначала родители, потом муж, потом дочь, потом внучка. Расписание всегда чужое. Желания всегда на потом.
«На потом» так и не наступило.
Ирина лежала и думала: вот чего я боюсь. Не внука. Не выходных. Я боюсь стать человеком, у которого «потом» так и не наступает. Который всю жизнь правильно, правильно, правильно – и в фартуке у торта говорит: теперь мне можно отдохнуть.
И не успевает.
Это было страшнее всего остального.
ххх
Утром она сделала кофе, выпила стоя у окна. Дождь кончился, двор был мокрый и тихий. Каштан возле дома раскрывался – листья клейкие, яркие, слишком зелёные для апреля.
Ирина смотрела на него и думала про Нину.
Мать любила цветы. Держала на подоконнике герань – скромную, немодную, которую все выбрасывают и которую она поливала двадцать лет. Когда Ирина привозила красивые горшки с чем-то экзотическим, Нина благодарила, ставила на видное место – и продолжала поливать герань.
Ирина тогда немного обижалась. Думала: ну что за упрямство.
Теперь думала: может, герань – это и было её. Маленькое, незаметное, совсем своё. Среди всего чужого – один подоконник с геранью.
Она отпила кофе.
Надо было позвонить Алле.
Алла работала в театре – костюмер, двадцать лет в одном театре, знала всех и всё, и при этом умела слушать так, что казалось – она слушает только тебя. Ирина ценила это редкое качество и не злоупотребляла им. Звонила раз в месяц, не чаще. Говорила почти правду.
Она набрала.
– Ты чего? – сказала Алла вместо приветствия.
– Света беременна.
Молчание. Потом:
– Ого.
– Именно.
– Ты рада?
– Да, – сказала Ирина. И добавила, чуть тише: – Я просто... устала немного. Рабочее.
Пауза на том конце. Алла молчала секунды три – ровно столько, чтобы было понятно: она услышала не слова, а то, что между ними. И решила не трогать.
– Понятно, – произнесла она. – Ты отдохни. Потом поговорим.
– Да, – сказала Ирина. – Потом.
Она положила трубку.
Постояла с телефоном в руке.
«Потом поговорим.»
Вот и она. Промолчала о главном, убрала за слово «устала», договорилась на потом. Точь-в-точь как мать тогда, с витаминами и занавесками. Та же пауза. Та же правильность.
Та же тональность.
Ирина поставила телефон на подоконник – рядом с кактусом, который она купила год назад потому что «за ним не надо ухаживать». Посмотрела на каштан.
Листья на ветру – клейкие, живые, не спрашивают ни у кого разрешения раскрываться именно сейчас.
Ей надо было перезвонить Свете. Сегодня. Не завтра, не после того, как всё обдумает. Сегодня.
Но сначала – разобраться, что именно она ей скажет. Не «конечно рада». Что-то настоящее. Даже если это будет неловко. Даже если Света удивится.
Она поставила пустую чашку в раковину. Постояла. Ополоснула. Поставила сушиться.
Пошла одеваться.
Думать на ходу она всегда умела лучше, чем стоя у окна.
---
Конец первой главы.
Благодарю за интерес к рассказу.
ПОДПИШИТЕСЬ, чтобы не потерять канал и новые рассказы!
Рекомендую: