Глава 4.
Утро пришло без солнца. Небо над Крестовским островом оставалось затянуто плотной серой пеленой, и в окна особняка сочился не свет, а какая-то разбавленная муть, от которой лица казались старше, а тени под глазами — глубже. Часы в гостиной пробили восемь, потом девять, но никто не сдвинулся с места. Все сидели там же, где застала их ночь.
Ирен спала урывками, вздрагивая во сне и хватаясь за горло. Гнедич дремал в кресле, но каждые полчаса просыпался и проверял пульс манекенщицы. Истомина не спала вовсе. Дрезен то вставал, то садился, пил воду и молчал. Борков, забившись в угол дивана, что-то бормотал себе под нос. Северов стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на размытый сад.
На круглом дубовом столе лежали предметы, принесённые ночью из беседки: пузырёк из тёмного стекла с маслянистой жидкостью, смятый носовой платок с вышитой монограммой «Л.», фарфоровая кукольная ручка. И дневник в чёрной кожаной обложке, перетянутый бечёвкой. Тот самый, что они нашли накануне, но так и не решились прочесть при свечах — слишком свеж был ужас после нападения на Ирен.
Теперь, при тусклом дневном свете, откладывать было нельзя.
— Нужно прочесть дневник, — произнёс Северов, отрываясь от окна. — Вчера мы лишь пролистали его. Там может быть имя.
— Или подсказка, — добавила Софья, беря книжку в руки. — Или что похуже.
Она развязала бечёвку, раскрыла дневник. Страницы были исписаны тем же сильным, с наклоном влево, почерком, что и записки. Софья пробежала глазами первые строки и побледнела.
— Что там? — подался вперёд Дрезен.
— Я... — она запнулась. — Я не могу это читать вслух.
— Тогда дайте мне, — твёрдо сказал Северов и взял дневник.
Он пробежал взглядом страницу, и лицо его окаменело.
— Читайте же! — не выдержала Истомина.
Северов прокашлялся. Голос его зазвучал глухо, словно из-под земли.
— Здесь записи о каждом из нас. И это не просто наблюдения. Я предупреждаю: написанное — омерзительно. И постыдно. Но мы должны знать.
«Дрезен Р.А. Банкир. Слабость — тайное влечение к мёртвому телу жены. После кончины Лидии он не скорбит — он желает. Запирается в её будуаре, трогает её платья, её бельё, её кукол. Одевает фарфоровые фигурки в лоскуты от её сорочек. Куклы для него — заместители. Он разговаривает с ними по ночам. Если кто-то посторонний прикоснётся к куклам — он испытает одновременно ярость и стыд, ибо поймёт, что тайна раскрыта. Рекомендация: использовать кукол и запах её духов, чтобы свести с ума».
Дрезен не закричал. Он медленно отступил к стене, прижался к ней спиной и сполз вниз, закрыв лицо руками. Из-под пальцев вырвался звук — не то вой, не то всхлип.
— Я не... Это неправда... — шептал он, но голос его звучал так, словно он сам себе не верил.
Никто не смотрел на него. Все глядели в пол, в стены, куда угодно, лишь бы не встречаться глазами с человеком, чья тайна только что была вывернута наружу.
Северов перелистнул страницу.
«Борков В.И. Депутат. Слабость — маниакальное влечение к женщинам низкого происхождения, которое он удовлетворяет тайно, снимая проституток в трущобах. После каждого такого визита испывает невыносимый стыд и „очищается“ через голос покойного тестя. Он воображает, что тесть осуждает его, и это даёт ему странное, почти сексуальное облегчение. Без этого цикла унижения и прощения он неспособен функционировать. Рекомендация: записать его голоса и дать прослушать в Думе».
Борков открыл рот, но не издал ни звука. Румянец сполз с его лица, как вода сползает с опрокинутого сосуда. Он попятился к двери, но Северов остановил его жестом.
— Ещё не всё.
«Гнедич Е.М. Профессор-патологоанатом. Слабость — тайное, подавляемое возбуждение при виде вскрытых молодых тел. Он выбрал специальность не из научного интереса, а из тяги, которую ненавидит в себе. Он никогда не прикасается к телам иначе как скальпелем, боясь, что руки выдадут его. Именно поэтому он констатирует смерть быстро и не перепроверяет — он боится замешкаться и выдать свой позор. Рекомендация: подбросить в морг тело с запиской, в которой будет описана его тайна».
Гнедич не шевельнулся. Он сидел с прямой спиной, глядя перед собой остановившимися глазами. Потом медленно снял очки и произнёс едва слышно:
— Этого не знал никто. Вообще никто. Даже я сам не признавался себе до конца. Как он...
— Он знает, — ответила Софья.
«Истомина М.Л. Физик-ядерщик. Слабость — вуайеризм в патологической стадии. Она годами наблюдает за своими коллегами через скрытые камеры, которые сама же изобрела. Она знает, кто с кем спит, кто плачет по ночам, кто тайно пьёт. Это знание даёт ей чувство власти, которого она лишена в реальной жизни. Ни один мужчина не прикасался к ней добровольно. Если предать её записи огласке — она уничтожена. Рекомендация: выкрасть плёнки и разослать на кафедру».
Истомина встала. Лицо её было белым, как бумага дневника.
— Это неправда, — произнесла она деревянным голосом. — Это клевета. Я не...
— Сядьте, — сказал Северов. — И послушайте остальных.
«Ирен (паспортное имя Ирина). Манекенщица. Слабость — нимфомания, помноженная на ненависть к себе. Она спит с каждым, кто предлагает, а затем часы проводит перед зеркалом, повторяя, что она грязь. Её красота — единственное, что спасает её от смерти . Если красоту отнять, она умрет в течение суток. Рекомендация: шрам на шее — первый шаг. Второй — фотографии шрама, разосланные продюсерам».
Ирен не заплакала. Она издала короткий, сухой смешок и принялась раскачиваться вперёд-назад, обхватив плечи руками.
— Он знает... — бормотала она. — Он знает про всех. Про всех...
«Северов А.П. Полковник следственного комитета. Слабость — одержимость мёртвой девушкой из склепа. Дело десятилетней давности он не может закрыть не потому, что ищет убийцу, а потому, что влюблён в образ жертвы. Он хранит её зеркальце в своём сейфе и раз в месяц вынимает его, чтобы смотреться в него и воображать её рядом. Софья для него — лишь живое подобие той, мёртвой. Рекомендация: показать ему, что Софья знает о зеркальце. Это разобьёт его сердце или заставит предать её».
В гостиной стало так тихо, что слышно было, каждое дыхание .
Софья медленно обернулась к Северову. Он стоял неподвижно, сжимая дневник в побелевших пальцах. Губы его шевельнулись, но слов не было.
— Это правда? — спросила она. — Зеркальце?
Он не ответил. Но молчание было красноречивее любых слов.
— Мы все здесь — грязь, — вдруг произнёс Дрезен, не отрывая рук от лица. — Все до одного.
— И он это знает, — подхватила Истомина. — Знал с самого начала. Он не просто маньяк. Он копался в наших душах, как в мусорных баках.
— Но как?! — воскликнул Борков, обретя наконец голос. — Как можно было узнать ТАКОЕ о каждом из нас?!
— Он был рядом, — ответила Софья. — Рядом с каждым. Долго. Терпеливо. Незаметно.
— Или это кто-то из нас, — тихо сказал Гнедич. — Кто-то, кому мы сами рассказывали. Исповедывались. Доверяли.
Снова тишина. Снова взгляды, полные подозрения, обращаются друг к другу. Но теперь к подозрению примешивается ещё и стыд — липкий, тошнотворный стыд от того, что твоя самая потаённая гниль только что была зачитана вслух.
Софья взяла дневник из рук Северова и перелистнула до последней исписанной страницы.
— Здесь есть ещё обо мне, — произнесла она. — Я прочту сама.
Она откашлялась и прочла:
«Софья Германовна. Медиум. Слабость — ключ на груди. Она думает, что ключ отпирает дверь в междумирье. На деле он отпирает тайник под половицей в её собственной спальне. Там лежит то, чего она боится больше всего: доказательство того на какие деньги был куплен этот особняк и на что она живёт безбедно. . Она унаследовала от прадеда и магию, а умение читать людей. Все её духи — слуги её богатства . Когда-нибудь я покажу ей содержимое тайника. И тогда она поймёт, что мы с ней — одной крови. Я — единственный, кто знает её настоящую».
Софья замолчала. Рука её машинально коснулась ключа на груди.
— Это ложь, — твёрдо сказал Северов. — Ложь, рассчитанная на то, чтобы...
— Нет, — перебила она. — Это правда.
Все замерли.
— Ключ действительно отпирает тайник, — продолжала Софья, глядя прямо перед собой. — Я не открывала его с детства. Но там лежит дневник прадеда.
— Как он? — переспросил Гнедич.
— Как тот, кто написал всё это, — ответила Софья. — Он тоже умеет читать людей. Но в отличие от меня, он использует это для разрушения.
В гостиной повисла кладбищенская тишина. Дождь за окнами возобновился, крупные капли забарабанили по стёклам, словно невидимые пальцы.
Агнесса, до того мирно спавшая на кресле, вдруг подняла голову. Её янтарные глаза расширились, и она издала низкий, утробный вой — звук, которого никто из присутствовавших никогда не слышал от этой кошки.
— Что с ней? — вздрогнула Ирен.
— Она чует его, — прошептала Софья. — Ближе, чем когда-либо.
Северов выхватил пистолет и обвёл взглядом гостиную. Но в комнате никого не было — лишь тени от свечей метались по стенам, да отражения в зеркале жили своей, отдельной жизнью.
— До полуночи ещё несколько часов, — произнёс он. — Но он уже здесь. Ждёт.
— Чего? — спросил Дрезен.
— Того, чтобы мы перегрызлись, — ответила Софья. — Он обнажил наши тайны не для того, чтобы мы сплотились. Он хочет, чтобы мы возненавидели друг друга. Чтобы каждый подозревал соседа в том, что это он — автор дневника.
— А разве это не так? — холодно спросила Истомина. — Кто-то из нас должен быть им.
— Или тот, кто когда-то был среди нас, — возразил Северов. — Тот, кого мы вычеркнули. Тот, кому отказали. Тот, кто возненавидел нас за это.
— Отвергнутый поклонник, — выдохнула Ирен. — Софья, вы же сами говорили...
— Да, — медленно произнесла Софья. — Я говорила.
Она обвела взглядом портреты на стенах. Лица предков смотрели на неё надменно и безучастно.
— Тот, кто написал это, знает обо мне то, что знает только моя семья. Или тот, кто прочёл дневник прадеда. Но дневник лежит в тайнике, запертый на ключ, который я ношу на груди. Значит...
— Значит, он прочёл его раньше, — закончил Северов. — До того, как тайник заперли. Или...
Он осёкся.
— Или у него есть дубликат ключа, — прошептала Софья.
Она поднесла ключ к глазам и долго всматривалась в его старинную, потемневшую от времени резьбу. Агнесса спрыгнула с кресла и, выгнув спину, принялась кружить вокруг неё.
— Эта ночь всё расставит по местам, — произнесла Софья. — Он дал нам срок до полуночи. И я знаю, что делать.
— Что? — спросил Северов.
— Мы не будем прятаться. Мы соберёмся в кабинете, как вчера. Все вместе. И будем ждать его. Пусть придёт
—Но он может убить кого-то из нас
— Он может, — согласилась она. — Но он хочет не этого. Он хочет меня. А значит, пока я жива, он не остановится. И пока мы вместе, мы сильнее, чем поодиночке.
Она направилась к лестнице, но у двери обернулась.
— Господа, — произнесла она, — я не знаю, кто из вас что скрывает. Но теперь это неважно. Ваш стыд, ваши тайны, ваши пороки — они больше не оружие против вас. Он вывернул их наружу, чтобы рассорить нас. Но мы не рассоримся. Потому что каждый из вас — человек, и каждый имеет право на свою тень. А вот у него тени больше, чем у всех вас вместе взятых. И я намерена её развеять.
Она скрылась на лестнице. Агнесса последовала за ней.
Оставшиеся в гостиной молчали. Каждый переваривал то, что было прочитано, — и то, что было услышано. И каждый думал об одном: кто из них всё ещё может быть тем, кого они ищут?
Ответа не было. Но где-то в стенах особняка, в узком потайном ходе, пахнущем сырым камнем и формалином, притаился некто, знавший этот ответ. И его губы кривила усмешка. До полуночи оставалось несколько часов.
( продолжение следует)