Неделя после маминого юбилея прошла как в тумане. Ира работала на автомате, отвечала на письма заученными фразами, а в перерывах ловила себя на том, что смотрит в одну точку и прокручивает в голове тот самый момент. «Про детей... это было не совсем враньё». Она просыпалась с этой фразой, завтракала с ней, засыпала с ней — и до сих пор не знала, что с ней делать.
Артём с тех пор не звонил. Не писал. Не присылал дурацких мемов с котами, что было их ежедневным ритуалом на протяжении семи лет. И это молчание говорило громче любых слов. Он сказал что-то важное — и теперь, похоже, ждал. Или боялся. Или и то и другое одновременно.
Ира тоже боялась. Поэтому хваталась за любой повод, чтобы не думать о случившемся. Повод подвернулся сам — в субботу утром она обнаружила в прихожей тёмно-серый пиджак Артёма, в котором он был на юбилее. В суматохе после ресторана мама, видимо, сунула ей его в пакет с остатками торта и забыла сказать.
Отличный предлог. Нейтральный, безопасный, ни к чему не обязывающий предлог, чтобы увидеться.
Субботнее утро выдалось солнечным и по-сентябрьски прозрачным. Ира натянула джинсы и лёгкий свитер, собрала волосы в хвост, сунула пиджак в пакет и вызвала такси. Через двадцать минут она уже стояла перед знакомой дверью в спальном районе, чувствуя странное, почти забытое волнение.
Раньше она входила сюда как к себе домой. Теперь — как на минное поле.
Она нажала кнопку звонка и приготовила дежурную фразу: «Привет, ты забыл пиджак, я мимо проезжала». Просто. По-дружески.
Дверь открылась.
Ира замерла с открытым ртом.
На пороге стоял Артём, но какой-то совершенно незнакомый Артём. Растрёпанный — волосы торчали в разные стороны, будто он только что дрался с торнадо и проиграл. В старых домашних штанах. И — господи боже — в фартуке с диплодоком, который она в шутку подарила ему на Новый год три года назад.
Он был запачкан мукой, а на плече у Артёма застыл белый отпечаток пятерни, будто кто-то схватил его, пока он месил тесто.
– Ты чего? — вырвалось у Иры прежде, чем она успела придумать что-то более осмысленное.
Артём оглянулся через плечо, в сторону кухни, и его лицо приняло выражение, которое она ненавидела и обожала одновременно: смесь паники, мольбы и отчаянной надежды на неё.
Так он смотрел, когда ломался ноутбук за час до сдачи проекта.
– Мама приехала, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Неожиданно. Готовит блины на кухне.
Ира моргнула. Мама? Его мама? Людмила Ивановна из Твери, о которой она знала только по фотографиям и коротким репликам Артёма? Женщина, которая работала медсестрой в больнице, любила вязать и, по словам сына, могла определить температуру человека с точностью до десятых, просто приложив ладонь ко лбу?
– Я тогда позже... — начала Ира, инстинктивно отступая на шаг к лифту.
Но не успела.
Из кухни, перекрывая шум вытяжки, раздался звонкий, удивительно молодой для женщины за пятьдесят голос:
– Ирочка? Это ты? Заходи, заходи, я как раз блинов напекла!
Ира застыла, как кролик перед фарами. Она не просто назвала её по имени — она произнесла его так, будто ждала. Будто знала, что Ира придёт. Будто её приход был самым ожидаемым событием этого субботнего утра.
Она подняла взгляд на Артёма и одними губами, почти беззвучно, процедила:
– Она знает моё имя?
Артём, этот предатель, этот двуличный программист, схватил её за руку и, прежде чем Ира успела возмутиться, зашептал — быстро, сбивчиво, с той особенной интонацией загнанного в угол человека:
– Она думает, что ты моя девушка. Я не успел сказать правду. Пожалуйста, подыграй.
У Иры отвисла челюсть. Этого не могло быть. Только не это. Только не опять.
– Что?! — она вытаращила глаза и, забывшись, повысила голос. Спохватилась, оглянулась на кухню и перешла на яростный шёпот: — Артём!
– Пожалуйста! — Его пальцы стиснули её запястье крепче. В тёмных глазах плескалось что-то, чего она никогда раньше не видела: не просто просьба — почти отчаяние. — Она так обрадовалась, когда я сказал, что у меня есть кто-то. У неё давление, сердце... Она только вчера с ночной смены. В поезде тряслась пять часов. Приехала ко мне с гостинцами, а тут... — он осёкся, подбирая слова. — Я просто не смог сказать, что все эти годы врал, что у меня кто-то есть. Понимаешь?
Ира понимала. И это было самое ужасное.
Она стояла в прихожей, сжимая в руке пакет с пиджаком и пытаясь быстро придумать хоть какой-то выход из ситуации. Выхода не было. За стеной, на кухне, скворчало масло, пахло божественными блинами, и женщина, которую она никогда не видела, считала её девушкой своего сына.
– Ты меня убьёшь, — сказала она обречённо. — Когда-нибудь ты меня убьёшь.
– Потом. Потом убьёшь меня ты. Иди.
Он выпустил её руку и легонько подтолкнул в спину — в сторону кухни. Ира переступила порог с таким чувством, с каким, наверное, выходят на сцену актёры, забывшие текст пьесы. Полная импровизация. Господи, помоги.
Кухня у Артёма была маленькой, всего шесть квадратных метров, но сейчас она казалась центром вселенной. На плите, на огромной чугунной сковороде, пузырились золотистые блины. Вытяжка гудела на полную мощность. На разделочном столе высилась гора из уже готовых — тонких, кружевных по краям ароматных блинчиков. И посреди этого блинного рая, в цветастом переднике поверх простого ситцевого платья, стояла женщина.
Людмила Ивановна оказалась совсем не такой, какой Ира её себе представляла.
На фотографиях Артём показывал худощавую уставшую женщину с медицинским халатом в руках и седыми прядями в тёмных волосах. Вживую она выглядела моложе — может быть, из-за улыбки, а может, из-за румянца, который разливался по её щекам от жара плиты.
У неё были такие же тёмные, как у сына, глаза, но взгляд — совершенно другой: открытый, лучистый, какой бывает у людей, привыкших радоваться малому. Она держала в руке деревянную лопаточку и смотрела на Иру с таким неприкрытым обожанием, что та невольно поёжилась.
– Ирочка! — выдохнула Людмила Ивановна. — Какая красивая! А Артёмка мне даже фото не показывал. Я уж думала, он выдумал тебя!
«Он выдумал», — мрачно подумала Ира. Но вслух произнесла совсем другое:
– Здравствуйте, — и изобразила на лице самую тёплую из своих улыбок. — Артём много о вас рассказывал.
– Хорошее или плохое? — Людмила Ивановна хитро прищурилась, и в этом прищуре было столько материнского лукавства, что Ира невольно улыбнулась уже по-настоящему.
– Только хорошее. — Она прошла к столу и вдохнула аромат, плывущий от горы блинов. — Какие у вас блины ароматные! Я только по запаху готова их съесть.
Людмила Ивановна расцвела окончательно. Её улыбка, казалось, осветила кухню ярче, чем солнце, бьющее в окно.
– Садись, садись! Сейчас угощу. Артёмка, что стоишь как неродной? Достань сметану, варенье, сгущёнку. Девушку надо кормить, а не только по углам жаться!
Артём, который действительно замер в дверях кухни с таким видом, будто наблюдал за запуском космического корабля, встрепенулся, метнулся к холодильнику и начал выгружать на стол банки, плошки и розетки. Ира села на табуретку, стараясь дышать ровно. Он плюхнулся рядом, и в ту же секунду под столом она почувствовала, как его рука нащупала её ладонь и мягко, благодарно сжала. Она не ответила на пожатие — но и не убрала руку.
Людмила Ивановна тем временем ловко перевернула очередной блин, подбросила его на сковороде и шлёпнула обратно. Движения у неё были уверенные, точные, как у хирурга.
– Ешь, дочка, — сказала она, пододвигая к Ире тарелку с горкой блинов, истекающих маслом. — Ты такая худенькая. Кормит он тебя?
Строгий взгляд в сторону Артёма — тот аж выпрямился на табурете.
– Кормит, — соврала Ира, первым делом отправляя в рот кусочек блинчика со сметаной. И едва не застонала от удовольствия. Блин таял на языке, оставляя сливочное послевкусие. — Очень вкусно готовит.
– Это я его научила, — с гордостью объявила Людмила Ивановна. — Он у меня с детства на кухне — первый помощник. Я на работе сутками, он, бывало, сам себе щи варит. А щи у него знаешь какие? С капусткой, с томатом... Ох, заболталась я.
Она плюхнула на тарелку последний блин, сняла фартук и села напротив — не есть, а смотреть. Смотреть, как Ира ест. Смотреть с той особенной, почти жадной нежностью, с какой смотрят только матери на избранниц своих сыновей.
Ира чувствовала этот взгляд кожей, и от него внутри поднималась волна стыда.
Обманывать маминых подруг и тётю Зину — это одно. Но мама Артёма, простая, добрая, с натруженными руками и усталыми, но такими тёплыми глазами... Она была настоящей. И врать ей было почти физически больно.
Они болтали почти час. Людмила Ивановна расспрашивала обо всём: о работе, о семье, о планах на жизнь.
– А пожениться-то когда? — спросила Людмила Ивановна, подливая ей чай. — Вы уж не тяните, детки. Годы бегут.
Ира бросила короткий взгляд на Артёма. Тот чуть заметно кивнул — мол, давай, импровизируй.
– Через год, — сказала Ира, чувствуя, как к щекам приливает предательский румянец. — Мы решили сначала встать на ноги. Подкопить на свадьбу, на путешествие... Планируем медовый месяц в Турции.
«Турция, — пронеслось у неё в голове, — почему именно Турция?» Но слово уже вылетело, и назад его не забрать.
– В Турции хорошо, — согласилась Людмила Ивановна. — Тепло, море. А как вы вообще познакомились? Артёмка мне только буркнул: «Познакомились, и всё». Ни стыда ни совести у парня.
Ира поймала умоляющий взгляд Артёма. Что ж, библиотека и словарь Даля уже были использованы. Нужна новая история, не хуже старой. И она начала — медленно, словно разворачивая шёлковый свиток:
– Это было года три назад. Я застряла в лифте в своём доме. Одна. Ночью, — возвращалась с работы — Ира обхватила чашку обеими руками, грея пальцы. — Связи нет, кнопка вызова не работает. Я уже начала паниковать, когда услышала мужской голос снаружи. Оказалось, Артём пришел к другу, который жил тогда со мной в одном подъезде. Он вызвал диспетчера, прождал со мной два часа и... ну, как-то так всё и закрутилось.
Артём за её спиной тихо выдохнул. Людмила Ивановна прижала руки к груди.
– Спас тебя, значит! Это в нём. Он у меня с детства такой: всех спасает. Котёнка найдёт — домой тащит. Щенка подберёт — плачет, чтоб оставили. Рыцарь, — она улыбнулась сыну, и в этой улыбке было столько любви, что Ира почувствовала, как к горлу подступает комок.
Она вспомнила, как Артём действительно спасал её.
Не из лифта — из истерики, из паники, из разбитого сердца.
Ночью, у себя на кухне, с мятным чаем и молчаливым плечом, в которое можно было уткнуться. Никакой лифт не шёл в сравнение с тем, что он сделал для неё за эти годы.
Людмила Ивановна тем временем подалась вперёд и накрыла её ладонь своей — тёплой, чуть шершавой от бесконечных дезинфекций в больнице.
– А знаешь, Ирочка, — сказала она тихо, доверительно, — я всегда мечтала о дочке. А родился сын — и ладно, люблю. Но теперь... — она запнулась, и на её глаза навернулась влага, — теперь у меня есть ты. Приезжай ко мне в гости в Тверь. Я тебе покажу город, баньку истоплю. У нас в деревне дом, земляника своя. Приедешь?
Ира кивнула, не в силах выдавить ни слова. Потому что если бы она открыла рот, оттуда вырвалось бы, наверное, что-то совершенно неподобающее — например, «простите меня, я вам вру, мы не настоящие, и я, кажется, запуталась в собственных чувствах к вашему сыну».
К счастью, Людмила Ивановна поднялась, сославшись на то, что ей нужно принять лекарство и немного отдохнуть. Она расцеловала Иру в обе щеки и удалилась в комнату, оставив после себя запах блинов и ощущение бездонной материнской доброты.
Едва за ней закрылась дверь, Ира развернулась к Артёму. Он сидел, втянув голову в плечи, и напоминал нашкодившего кота.
– Ты идиот, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал зло, но получился каким-то усталым.
– Я знаю.
– Как долго это будет продолжаться?
Артём поднял на неё глаза — уставшие, покрасневшие от недосыпа. Под ними залегли тёмные круги. Ира только сейчас заметила, что он выглядит измотанным. Словно эта неделя после юбилея выпила из него все силы.
– Она приехала на три дня, — сказал он тихо. — Пожалуйста, помоги мне. Я потом всё объясню.
Ира покачала головой. Нет, с этим надо заканчивать. Эта ложь уже переходила все мыслимые границы.
– Объяснишь? — она наклонилась к нему, понижая голос до шёпота. — Объяснишь — что? Что я всё это время была фейком? Что твоя девушка — театральная постановка, а не реальный человек? Ты знаешь, что с ней будет, если она узнает? Ей станет плохо. Ты сам сказал — давление, сердце. Ты об этом подумал?
Артём провёл ладонью по лицу, сжал пальцами переносицу — его вечный жест, когда он пытался собраться с мыслями.
– Не узнает, — сказал он глухо. — Мы аккуратно. Три дня. Ты же моя девушка — ну, формально. Приходишь в гости, пьёшь чай, смеёшься над её шутками. Три дня, Ириш. А потом она уедет, и я скажу, что мы расстались. Мирно, по обоюдному согласию. Она погрустит, но это будет лучше, чем если она узнает, что все эти годы я врал ей о том, что у меня есть кто-то. Что её сын — одиночка, который сидит ночами за компом и придумывает себе девушку, как подросток.
Ира открыла рот, чтобы возразить, но слов не нашлось. Потому что он был прав. В этой ситуации не было хорошего выхода. Был только менее болезненный.
– Артём, ты втянул меня в аферу, — сказала она, но голос уже звучал не обвиняюще, а скорее примирительно.
– Это ты втянула меня в аферу, когда пригласила на юбилей своей мамы в качестве твоего парня. А я лишь перехватил эстафету — парировал он, и в его глазах на секунду промелькнула ирония. — Мы квиты.
Она замолчала. Потому что крыть было нечем.
За окном светило сентябрьское солнце. Тишину квартиры нарушало только мерное тиканье часов из гостиной.
Ира смотрела на Артёма и думала о том, как причудливо тасуются карты. Вот они — двое взрослых людей, добровольно запутавшиеся в паутине лжи, которую сплели друг для друга. Только чья ложь была хуже: та, что они говорили другим, или та, что они так долго говорили себе?
– Хорошо, — сдалась она. — Три дня. Но это последний раз. И хватит врать про лифты и Турцию. Мы сейчас сядем и придумаем внятную легенду, которую ты сможешь повторить, даже если тебя разбудят посреди ночи. Понял?
Артём выдохнул — долгим, судорожным выдохом, в котором смешались облегчение, благодарность и что-то ещё, невысказанное.
– Понял.
Ира потянулась к блокноту, который лежал на подоконнике и решительно открыла чистую страницу.
– Итак, — сказала она деловым тоном, за которым прятала сердце, стучащее где-то в горле. — Пункт первый. Что скажешь про...
Она задумалась, взяла ручку и вывела в блокноте первую строчку:
«Легенда № 1. Начало отношений. Версия для мамы».
И — замерла, потому что писать дальше оказалось неожиданно трудно.
