Рассказ о противостоянии двух архаичных культур кочевников — скотовод, и о том, в чём заключался их антагонизм.
Всем привет! На связи Культурологический Ликбез. Сегодня поговорим об очень интересном вопросе, который активно поднимают историки и культурологи в последнее десятилетие. Без лишних предисловий начинаем.
Если посмотреть на историю человеческой культуры не как на прямую линию прогресса, а как на сложную систему конфликтов и смыслов, то одна из самых странных вещей, с которой мы сталкиваемся, — это подозрительное отношение к земледелию. Несмотря на то что эту деятельность принято считать основой цивилизации, древние люди далеко не сразу приняли подобную человеческую деятельность. В ряде архаичных культур земледелие не то, что не воспринималось как благо, оно вызывало страх, отторжение, обрастая системой запретов и табу. Более того, эти представления обнаруживаются не только у тех народов, которые вели кочевой образ жизни, но даже у оседлых обществ, где земледелие занимало не последние место в обществе.
Интерпретация истории о Каине и Авеле
Наиболее наглядно этот конфликт зафиксирован в библейском сюжете о Каине и Авеле — одном из самых загадочных и алогичных в Ветхом Завете. Брат убивает брата без каких-либо веских причин, что приводит к тому, что последующим интерпретаторам Библии, преимущественно средневековым, пришлось самим додумывать мотивы зависти. Так они пытались примирить Святое Писание с собственным мировоззрением.
Но при внимательном рассмотрении знаменитая притча выглядит как след культурного противостояния разных образов жизни. Авель — пастух, человек, живущий в ритме природы и не вмешивающийся в её устройство. Каин — земледелец, а в более широком смысле — фигура переходная, связанная также с ремеслом, с преобразованием материи. Его деятельность предполагает вмешательство в природный порядок. С точки зрения архаического уклада Каин — очень опасная персона.
Даже сами имена братьев говорящие: Авель в одном из значений означает «пастух», а Каин — «кузнец». Их антагонизм, изображённый в притче, является отражением типичного иудейского пастушьего-кочевого общества. Кузнец — фигура в таком социуме необходимая, но его деятельность слишком уж сильно отличается от того, чем занимаются остальные. Подобное становится причиной страха, а порой и презрения. В совокупности преобразование материи в архаике всегда считалось колдовством.
Поэтому библейское предание о кузнеце Каине отражает реальную историческую ситуацию, когда древние кочевники-иудеи пришли в Ханаан. Как отмечают археологи ханаане и филистимляне значительно ушли далеко вперёд и в земледелии, и в металлообработке.
Первая книга Царств Ветхого Завета содержит такое свидетельство:
Кузнецов не было во всей земле Израильской; ибо Филистимляне опасались, чтобы Евреи не сделали меча или копья. И должны были ходить все Израильтяне к Филистимлянам оттачивать свои сошники, и свои заступы, и свои топоры, и свои кирки, когда сделается щербина на острие у сошников, и у заступов, и у вил, и у топоров, или нужно рожон поправить.
Дело здесь явно было не только в запрете, но и просто в отсутствии знаний о кузнечном деле у древних иудеев. Железо вообще медленно входило в обиход данного народа с учётом их общей консервативности.
Опасная идея обработки земли
Для архаического сознания сама идея обработки земли и её ресурсов выглядела почти кощунственной. Земля воспринималась не как сфера обитания, а как живая субстанция, как богиня, как мать. Любое вмешательство в неё осмыслялось через телесные метафоры: пахать значило резать, копать значило ранить, вырывать камни сродни тому, как вырывать кости. Эта логика зафиксирована в этнографических источниках вплоть до XIX века. Например, Мирча Элиаде оставил такое свидетельство о табу в племени ванапам устами местного вождя:
Вы требуете от меня, чтобы я обрабатывал землю? Но могу ли я взять нож и вонзить его в чрево своей матери? Ведь если я так поступлю, она никогда не примет в себя вновь моё мёртвое тело. Вы требуете от меня, чтобы я взрыхлял почву и вытаскивал камни? Но могу ли я уродовать тело матери, добираясь до самых костей? Ведь если я так поступлю, я более не смогу войти в него, чтобы возродиться вновь. Вы требуете от меня, чтобы я косил траву, заготавливал сено, продавал его и обогащался подобно белому человеку? Но осмелюсь ли я повредить причёску моей матери?
Отказ от земледелия некоторых народов объяснялся не экономическими причинами, а именно моральными: нельзя причинять вред тому, что тебя породило.
Важно понимать, что речь идёт не о «наивных представлениях», а о целостной системе мышления. В ней отсутствует разделение между природой и культурой в современном смысле, которое во многом породило позднесредневековое западное христианское мышление. В архаике человек не противопоставляет себя миру, он включён в него, а значит, любое действие должно быть согласовано с его внутренним порядком. Земледелие же этот порядок нарушает. Оно предполагает, что человек может управлять жизненными процессами, ускорять их, подчинять своим целям.
Отсюда становится понятным, почему многие народы, даже имея возможность перейти к земледелию, долгое время этого не делали. Дело было не в «отсталости» или нехватке знаний. Проблема заключалась в отсутствии соответствующей культурной модели. Там, где такой модели не было, поведение людей казалось парадоксальным: семена съедались, а молодые растения выкапывались до созревания. С точки зрения земледельца подобное — иррационально, но в логике охотника или собирателя вполне последовательно: пища — это то, что можно взять здесь и сейчас, а не то, что нужно ждать и выращивать. После колонизации Америки этнография знает десятки таких свидетельств: даже когда европейцы учили племена охотников и кочевников земледелию, те часто просто собирали семена для посадки и употребляли их в пищу. Земледелие было вне их культурной парадигмы.
Библейский образ изгнания из рая
Библейский образ изгнания из рая в контексте табуированности земледелия приобретает дополнительный смысл. До изгнания человек живёт в мире, где пища даётся сама, где нет необходимости вмешиваться в природный порядок. После изгнания он вынужден обрабатывать землю, добывать хлеб «в поте лица». Земледелие здесь выступает не как достижение, а как следствие утраты и даже как наказание. Оно становится символом разрыва с первоначальной гармонией.
Библейский райский сад Эдем на иврите сближается с вокабулой е’den — «наслаждение» и предположительно восходит к шумерскому слову «edin» — «равнина», «непаханая земля». Так что для кочевника-иудея именно перепаханная земля ассоциировалась со скверной, грехом и нарушением табу. Эдем древних кочевников — это не тронутые плугом плодородные равнины, где природа сама делится своими дарами, без необходимости их отнимать.
Неолитическая революция и её последствия
Неолитическая революция — это исторический переход человечества от присваивающего хозяйства (охота, собирательство) к производящему (земледелие, животноводство), начавшийся около 10–12 тыс. лет назад. Однако, как часто это и бывает в декларируемых преобразованиях в истории, далеко не все и сразу переходят к новой форме жизни.
Интересно, что и сама неолитическая революция, с которой принято связывать «прогресс», при ближайшем рассмотрении, оказывается далеко не столь однозначной. Археологические данные показывают, что ранние земледельцы жили хуже, чем охотники и собиратели. Их питание становилось менее разнообразным, увеличивалось количество болезней, снижалась продолжительность жизни. Этот феномен получил название «парадокса Салинза»: переход к производящему хозяйству не улучшил, а ухудшил качество жизни. Представление о голодной жизни отсталых народов также оказалось очень сильно преувеличенным — у земледельцев голодовки носили более тяжёлый и регулярный характер. К тому же ранние фермеры почти всегда испытывали дефицит белка и переизбыток углеводов, что отрицательно сказывалось на качестве жизни. В этом контексте страх перед земледелием перестаёт выглядеть иррациональным — он отражает реальный опыт столкновения с новым и более тяжёлым образом существования.
Однако даже после того, как земледелие становится доминирующей формой хозяйства, отношение к нему остаётся двойственным. Оно принимается как необходимость, но продолжает восприниматься как нечто опасное. Это проявляется в многочисленных табу, связанных с обработкой земли и особенно с хлебом внутри самих земледельческих обществ. Земля может «страдать» от плуга, зерно — «умирать» в земле, чтобы потом «воскреснуть». Сам процесс выпечки хлеба окружён запретами и предписаниями, которые придают ему почти ритуальный характер. Всё это говорит о том, что земледелие не стало «нормой» в полном смысле слова — оно осталось пограничной практикой, требующей символического контроля.
Глубинная причина этого лежит не столько в экономике, сколько в различии типов культурной идентичности. Охотник или кочевник сохраняет непосредственную связь с миром, в котором он действует. Он сам отвечает за свою безопасность, сам добывает пищу, сам принимает решения. Земледелец оказывается включён в более сложную систему: он зависит от земли, от климата, от социальных институтов, которые регулируют его жизнь. Подобное означает отказ от части свободы в обмен на стабильность. Но для носителя другой культурной модели такая сделка может выглядеть как утрата человеческого достоинства.
Не случайно в разных культурах фиксируется презрение к земледельцу как к человеку зависимому и лишённому самостоятельности. Даже там, где земледелие объективно обеспечивает богатство и выживание, символический статус охотника или воина оказывается выше. Охота, война, добыча — всё это продолжает восприниматься как более «настоящие» формы жизни. В этом смысле память о доаграрном прошлом сохраняется внутри самой аграрной цивилизации.
Оседлые земледельцы против кочевников: след в культуре
Кочевники почти всегда воспринимали земледельческие этносы, как людей второго сорта, и что ещё хуже, как законную добычу. На самом деле это архаичное противостояние укоренилось в культуре и в истории на долгие века. Через несколько тысячелетий после победы земледельческой экономики мировоззрение первобытных охотников снова скажется в истории. Вторжения и завоевания индоевропейцев и тюрко-монголов будут предприняты исключительно под знаком охотника, хищника, против оседлой добычи.
Но даже внутри оседлых сословий пахари были часто людьми второго сорта, а охотники-воины — элитой общества. Например, в древнеегипетских текстах эпохи Рамессидов (XIX и XX династия), составляемые писцами заметно личное презрение авторов к любому, кто занимался физическим трудом, но ниже всех ставили земледельцев. Это соответствовало общественному отношению к этой сфере деятельности в самом Древнем Египте. Их били и нещадно эксплуатировали хозяева и сборщики налогов, их обкрадывали соседи и грабили мародёры, их подводила погода, разоряли саранча и грызуны, на них ополчались все враги рода человеческого – такова была доля земледельца. Жену его могли бросить в тюрьму, детей забрать за долги. Земледелец являл собой законченный образ несчастного человека. Хуже было только рабам, да и то не всем.
Не забываем и про дихотомию Средневековой Европы, где благородное сословие занималось походами, войнами и охотой, а низшим сословиям отдавалось землепашество.
Даже отечественные казаки, как самое боеспособное сословие Московского царства и Российской империи обладали тем самым кочевым образом жизни. А Чапыгин так описывает отношение казаков к землепашцам:
Кто с Дона казак... У них хлеба не пашут, рыбу ловят, зверя бьют и ясырь [пленника] берут, торгуют людьми да на Волгу из Паншина гулять ездят... тем живут!
Само прозвище мужик (пахарь) считалось у казаков оскорблением, а как отмечают исследователи, до конца XVII в. казаки не только не занимались земледелием, но даже сурово пресекали подобные попытки в собственной среде.
Вот так и получается, что от Рамзеса до казаков к земледельцам сильные мира сего относились с презрением, а ведь это очень большой пласт человеческой истории. Но из этого можно сделать один интересный вывод.
Суть социально-психологического конфликта между кочевником и оседлым крестьянином лежал в очень важной сфере. Земледелец жил в государстве, каждый член которого как бы отказался от естественного права человека на самозащиту и передоверил её кому-то другому: солдату, полицейскому, судье, стражнику, королю, тюремщику, палачу. Освобождённый от задач гражданского и военного управления, земледелец мог все свои силы и время отдавать полезному труду. Совсем другое дело – кочевник или охотник. Внутри племенной структуры он сохраняет за собой все права и обязанности самозащиты себя, своей семьи, своего рода-племени. Эта ключевая разница и составляла главное препятствие для перехода кочевых народов в стадию оседлого земледелия.
Что почитать на эту тему:
- Липс. Ю. Происхождение вещей. Очерки первобытной культуры.
- Массон В. М. Поселение Джейтун. Проблема становления производящей экономики
- Салинз М. Экономика каменного века.
- Пикалов Д. В. Мифы о противостоянии земледельца и пастуха в древневосточных культурах
- Франкфорт Г. В преддверии философии. Духовные искания древнего человека
Другие материалы на канале в рубрике "Культурологический вопрос":
На этом мы сегодня заканчиваем наше повествование. С вами был Культурологический Ликбез. Спасибо за прочтение!
Об авторе Культурологического Ликбеза небольшой пост для знакомства.
Теперь канал можно поддержать небольшим пожертвованием по кнопке ниже ↓